Джентрификация: тебе тут не место

Я выбрала три разных района: Уилльямсбург в Нью-Йорке, Сололаки в Тбилиси и Остоженку в Москве. Все они начинались как рабочие или тихие жилые районы, но со временем превратились в модные точки притяжения с кофейнями, галереями и ценами, которые пугают старых жильцов.

Потоки новых жителей устремились в эти районы, а вместе с ними пришло еще и множество других изменений. Вместо дешёвых пиццерий, баров и прокатов DVD открылись модные кофейни, частные детские сады и магазины продуктов здорового питания. Фасады выкрасили, улицы вычистили, витрины отполировали, а значит — подняли арендную плату. Район стал более красивым, чистым и безопасным, а значит более престижным, привлекательным для молодых семей, творческих сообществ и предпринимателей. На первый взгляд — жизнь стала лучше. Но так ли это для прежних жителей?

Как отражаются на людях постоянные попытки эстетизировать их условия жизни и быт другими? Я хочу рассказать о том, какой вред Джентрификация наносит не только конкретным группам, но и культуре в целом.

Джентрификация — словно кривое зеркало, отражающее только «выгодные» и «аутентичные» остатки прежнего уклада. Она словно говорит прошлым жителям, что оставлять здесь, а что уносить с собой.

Джентрификация словно говорит: «Забирай свою одежду и дешевую выпивку, забирай уличную кухню и детские игрушки, оставь нам свой кирпичный домик, мы знаем, как его обустроить»

Я хочу рассмотреть тему джентрификации как процесс мягкого насилия, при этом визуально подающего себя как «улучшение», которое хочу продемонстрировать через контрасты: было — стало, и вопрос «а кому стало лучше?» как ведущий мотив. Особенно хочу обратить внимание на детали — фасады, уличную мебель, вывески, лица, текстуры, которые в процессе джентрификации значительно меняются, создают новый образ, «более чистый», «более свежий», «более благополучный».

Джентрификация — это не «естественное обновление», а повторный захват городской земли. Как освоение новых, перспективных с экономической точки зрения земель, несмотря на то, что за «новой границей» уже живут люди.

Для старого Уилльямсбурга характерны облупившиеся вывески-реликвии, вроде «Urena Radio Television», где когда-то чинили видеомагнитофоны за пару долларов и обещали «почти новые» колонки на витрине, с неаккуратными надписями мелом. Старый кирпич, которого так много в Нью-Йорке и запущенные улочки — образ этого места в начале ХХ века.

К 2015-му Уилльямсбург научился говорить на два голоса: над рекой уже поднимаются остеклённые каркасы, но под ними всё ещё трещат рельсы L-train и пахнет фаст-фудом от уличных лотков. На месте складов появляются модные кофейни, а на улицах велосипеды-fixie, и игровые автоматы, спасённые из каких-то бараков.

L-train — это линия нью-йоркского метро. Она идёт от Манхэттена, ныряет под Ист-Ривер и выходит как раз в Уилльямсбурге, а дальше тянется через восточный Бруклин. Для района эта ветка — почти символ: именно на поезде L толпы хипстеров и креаторов в 2000-х приезжали из Манхэттена, заполняя пустующие лофты.

Для таких людей место стало привлекательно своей «необычностью», и он присвоили себе его колорит, принеся с собой в эстетику индустриальности, простоты, небрежности, свои привычки, характерные для материально обеспеченных людей.

Как писала Шэрон Зукин, американский психолог-социалист, про Уилльямсбург: люди представляли его как «артистский рай». Эстетизировали, романтизировали. Сначала приходит эстетика (арт-пространства, кофейни), потом — инвесторы и рост цен, вытесняющие коренных жителей. В случае Уилльямсбурга — латинских и польских семей.

Так в погоне за аутентичностью к нам пришел стиль «лофт», в котором оформляется в том числе недвижимость премиум-сегмента, что противоречит его истокам. Это самая популярная индустриальная эстетика Уилльямсбурга, та самая аутентичность, за которой гнались множество творческих сообществ, артистов и прочих деятелей искусства в начале ХХ века, перемещаясь в этот район.

Несмотря на то, что район не полностью стёрт и нарисован заново, несмотря на то, что осталось много признаков старого уклада жизни местных, как себя может чувствовать человек, которого окружают блага, которые он не может себе позволить?

Даже если местный обитатель смог позволить себе жильё в этом районе, это не решает проблему того, что он практически насильно погружен в дискомфортную для себя среду. Закрылись привычные магазины и заведения, стали недоступны привычные развлечения и образ жизни, общения с соседями и другими жителями.

В такой ситуации человек ощущает себя словно вымазанным в песке и грязи в чистой белой постели.

Чёрный матовый фасад с объявлением «FOR RENT» и соседний кирпичный дом с заколоченными окнами выглядят как кадры из разных фильмов, случайно склеенные на одной улице. В одном месте собрались минималистичное свежевыкрашенное здание, яркое, облезлое здание с магазином «Children’s & Ladies’ Wear», старыми граффити. Между ними — бело-серый бокс кафе, где предлагают модные боулы и кофе to go, которые прежние жители района не смогли бы себе позволить.

В этом кадре колорит Уилльямсбурга сегодня — микс выцветших пигментов, граффити, наклеек и стекла, свежей краски, глянцевых витрин.

Для грузинских улиц в целом характерен определённый колорит, некоторый хаос, простота и незатейливость. Потому сегодня район Сололаки смотрится хоть и эстетически приятно, но совершенно неорганично в центре Тбилиси. Выкрашенный, выровненный и практически идеальный — услада для глаз туриста, но диковинное явление для местного.

В своё время я прожила в этом районе несколько недель, и всё время пребывания не могла избавиться от ощущения бутафории, возведённой на руинах истории. Это один из старейших районов, где ещё осталась горстка местных, но большую часть заполонили отели, рестораны и магазины, владельцы которых охотятся за видами на реку со склона Сололаки.

Стоит свернуть за угол соседней улицы, и мы попадём во дворы с облезлой штукатуркой, виноградной лозой, проросшей сквозь каменную кладку и обрушающимися от старости балконами. Такой резкий перепад выглядит лицемерно по отношению к местным жителям, соседствующим с районом гостиниц и ресторанов, где чисто и хорошо для владельцев предприятий и туристов.

Джентрификация в случае Сололаки — экономически выгодна для города. Район стал центром притяжения для путешественников, и город получает ощутимый доход от туризма благодаря выхоленным улочкам с отреставрированными памятниками грузинского зодчества.

Остоженка, пожалуй, самый яркий пример джентрификации в Москве. Район не был густонаселённым, но, всё же, многие его обитатели были вытеснены волной застройки элитной недвижимости. Особенно привлекательным для девелоперов этот район делала близость к историческому центру.

В 80-е Остоженка была затертой московской окраиной: узкие дворики в пахнущих углём двух- и трёхэтажках, общежития МАрХИ, метро «Кропоткинская» и гаражные кооперативы, где чинили «Жигули» прямо на тротуаре. К ночи улицу глушил только треск троллейбусной контактной сети.

Этот район — уникальный урбанистический феномен, самая дорогая недвижимость Москвы. Ранее старый и ветхий район теперь состоит из жилых комплексов, где стоимость недвижимости за квадратный метр может превышать стоимость целой однокомнатной квартиры в регионах.

Такова изначально была концепция при освоении этого района застройщиками: элитный, уникальный, для избранных. Так или иначе, такой объём настолько дорогого жилья так и не нашёл ожидаемого спроса и множество квартир и пентхаусов с тренажёрными залами, бассейнами, комнатами отдыха и террасами по прежнему пустуют.

Это пример в корне отличный от Уилльямсбурга. Здесь история не про облагораживание, изменение условий жизни людей в районе. Не про завуалированное вытеснение. Это неприкрытое, явное искоренение прежнего, и полная замена на новое.

Новые жилые комплексы повышают элитность района не на ступень, а буквально открывают пропасть между старым и новым, сравнивают прежний уклад жизни с землей и начинают новую эру: самых дорогих, самых элитных, самых престижных жилых комплексов. Не просто недоступных малообеспеченным гражданам, а доступных лишь считанным единицам в стране.

Получается, что несмотря на логичность и справедливость суждений Батлер о том, что никто не имеет права выбирать, с кем соседствовать и сосуществовать в мире, феномен Остоженки заявляет обратное.

Феномен Остоженки фактом своего существования заявляет, что владельцы настолько элитной недвижимости могут «отгородиться» от всех, с кем не хотят соседствовать, создать свой собственный неприкосновенный элитный остров. Вне зависимости от того, насколько это этично и лояльно, люди с определенным уровнем достатка могут себе позволить «выбирать» соседей.

Вопрос «как же себя чувствуют старые жители района теперь?» в этой ситуации неуместен: здесь их не осталось. На закрытые территории не может попасть никто кроме владельцев квартир и обслуживающего персонала, новые местные отгородились высокими заборами и выстроили новый маленький мир, находясь рядом с которым, даже «благополучный» и «обеспеченный» человек чувствует себя маленьким, лишним, неуместным.

Здесь явно видна агрессивная политика относительно «неугодных» элите слоев общества. Термин «реваншистский город» ввел Нил Смит, обозначив им людей, недовольных наличием в городе определенных слоев населения. Их позиция заключается в том, чтобы прогнать всех, кто, по их мнению, «портит» атмосферу города (мигрантов, небелых, малоимущих).

Есть ощущение, что именно реваншистский город отгородился высокими заборами внутри самых дорогих в стране жилых комплексов и поставил во дворах охрану. Причем, сделал это, лишив привычного места проживания многих менее состоятельных людей, словно совершая месть.

Несмотря на то, что спрос на столь дорогое жилье не высок, «золотая миля» до сих пор застраивается самыми разнообразными, сияющими новостройками, самой элитной «элиткой» Москвы

Джентрификация — процесс, который обнажает пренебрежение городов к менее благополучным, менее обеспеченным слоям населения. Районы, где проживают такие люди облагораживаются, приводятся в «презентабельный» вид, якобы для общего благополучия. Но, на самом деле, это стирание следов проживания «неугодных» для красоты города слоев, оттеснение их за пределы привычных районов, ближе к окраинам.

Проблема не только в перемещении уезжающих местных жителей, в самочувствии оставшихся, но и в украденной самобытности, собственной культуры джентрифицированных районов. Новые обитатели романтизируют и присваивают остатки прежнего устройства, перекраивают их под себя и делают из них новые, модифицированные, модные элементы. Полупустые помещения с голым кирпичными стенами становятся лофтами, из признака бедности превращаются в вариант дизайнерского ремонта, люди стремятся искусственно воссоздать такую атмосферу, в том числе вкладывая в это даже большие деньги, чем могли бы вложить в базовый ремонт.

Это всегда про «построим новое, свежее, безопасное и красивое», и никогда про «а куда мы переселим старое?». Это про романтизацию таких районов во имя поиска основы для концепции под «новую жизнь», но никогда про «дружественное соседство старого и нового».