Объект с правами, субъект с обязанностями: образ мозга в науке и нейроарте

Конец XX века в научной и художественной практике отмечается парадигмальным сдвигом, получившим название «нейроповорот» (neural turn). В рамках этого процесса формируется концепция «церебрального субъекта» — человека, сущность которого локализована в мозге. Как отмечает Фернандо Видаль, мозг становится «единственным органом тела, который нужен нам, чтобы быть собой» [Видаль, 2020, с. 209], а развитая нейрокультура начинает играть роль поставщика нормативных моделей для понимания личности человека, его решений и действий.

Принципиально важно, что агентность мозга не является его имманентным свойством. Она конструируется дискурсивно и институционально — и в разных полях его эпистемический статус различается.

В науке мозг традиционно занимает положение объекта: его сигнал регистрируется приборами, обрабатывается и интерпретируется через формализованные, прозрачные процедуры. В искусстве же агентность мозга риторически расширяется: он превращается из объекта в субъекта творческого процесса, из материала — в соавтора. Кажется, что именно искусство с его субъективностью и свободой от жестких протоколов дает мозгу больше возможностей для выражения.

Гипотеза исследования состоит в том, что, вопреки самопрезентации нейроарта как практики, наделяющей мозг подлинной агентностью, реальная конфигурация субъектно-объектных отношений в нем парадоксальна. Это утверждение разворачивается через четыре тезиса, сопоставляющие работу с мозгом в науке и искусстве, где художественная практика не оказывается такой уж обеленной.

В нейронауках мозг последовательно занимает позицию объекта исследования. Согласно руководству по интерпретации фМРТ-данных, его сигнал подлежит регистрации, нормализации и статистической обработке через формализованные процедуры [Poldrack, Mumford, Nichols, 2011, p. 8]. Ученый задает систему координат, а эмпирические данные либо подтверждают, либо опровергают гипотезу.

В искусстве ситуация иная. Несмотря на провозглашенную субъектность, между риторикой и реализацией встают непрозрачные механизмы: эстетический вкус художника, ожидания кураторов, рыночная логика. Здесь мозг превращается скорее в агента второго, если не третьего, порядка — его «голос» легитимируется, в первую очередь, социально. Он лишь получает представительство в лице художника и институции, но прямым свидетельством этого нельзя назвать субъектность.

Так, например, проект «Ты — Океан» (2017) посвящен визуализации внутреннего состояния человека через образ меняющегося морского пейзажа. ЭЭГ-гарнитура фиксирует мозговые ритмы участника, которые затем алгоритмически обрабатываются и интерпретируются как два параметра — «внимание» и «медитация», выводя на экран соответствующие погодные условия от бури до штиля.

Здесь многоканальность ЭЭГ сводится к утрированной бинарной оси, а сложные регуляторные системы мозга игнорируются. Проект прибегает к нейронауке только в той степени, в которой она необходима для достижения эстетичного изображения, аллегории, красивой метафоры. Контроль автора и техники достаточно жесткий, с предзаданным диапазоном изменений и коридором значений для показателей мозговой активности. Расширенными и усложненными, более вариабельными и отзывчивыми на разнообразие сигналов, версиями этой же стратегии использования нейроинтерфейсов представляются работы Рефика Анадола «Плавление воспоминаний» и Ника Верстанда «Аура».

Проект платья, транслирующего уровень когнитивной нагрузки человека, разработал дизайнер Анук Випрехт. Мозг в нем — действительно включенный в процесс создания смыслов актор. Однако то, что доходит до зрителя — поднятая проблематика когнитивной перегрузки — уже есть социально обсуждаемый и острый вопрос.

Избранная тематика в наши дни повышает социальную и материальную ценность произведений, делая их более признанными и видимыми — так работает рынок искусства. Культура ментального здоровья и рейроразнообразия есть та причина, по которой художники порой так трепетно относятся к мозговым сигналам: последние производят актуальный и релевантный контент, который с интересом принимает общество.

В науке положение мозга как эпистемического объекта демонстрирует устойчивость на протяжении десятилетий: методы сменяют друг друга, но сам объект неизменно остается в центре внимания.

В искусстве же агентность мозга производна от трендов. Нейроповорот в гуманитарных науках и развитие нейрокультуры создали спрос на нейроарт [Vidal, Ortega, 2017]. Как показывает А. Писарев, «церебральный субъект» переживает в культуре взлеты и падения, его статус нестабилен [Писарев, 2018]. С уходом моды исчезнет и мозг как видимый субъект — потому что исчезнет дискурс, его легитимировавший. Таким образом, агентность, данная трендом, оказывается хрупка; а объектность, закрепленная научным методом, устойчива.

Приведенные выше изображения, так или иначе, помимо своих разнообразных художественных концепций, отражают общую тенденцию: утверждение онтологического статуса мозга как отдельной функциональной единицы. Сейчас институциональный тренд на исследования мозга так силен, что его (мозга) изображения (часто в абсолютно одном и том же положении) начали воспроизводиться, — почти копироваться, — в разном материале.

Через материал художники обуславливают концепцию своих проектов (напр.: «Цифровые снимки мозга в сочетании со следами глиняных пород становятся метафорой пластичности и восприимчивости разума» — Лора Джейкобсон), но сам мозг в них иногда оказывается до смешного объективирован, — покрыт слоем смыслов, совершенно не агентен, статичен, порожден и проявлен лишь контекстом времени. Иллюстративный вектор работы с мозгом, следовательно, оказывается мало продуктивен в пересмотре субъектно-объектных отношений и рискует привести скорее к проблеме эстетизации.

Обратимся вновь к методологии научного исследования. Любой курс статистической обработки данных учит, что важным явлением научного вывода является нулевая гипотеза (H₀). Как формулируют Полдрак, Мамфорд и Николс, «нулевая гипотеза — это утверждение об отсутствии эффекта» [Poldrack, Mumford, Nichols, 2011, Глава 1]. В контексте нейронаучных исследований это означает, что отсутствие значимой активации в определенной области мозга в ответ на стимул — это полноценный, подлежащий обсуждению результат.

Право на «молчание» здесь закреплено процедурно: существуют пороги значимости, правила отбраковки артефактов и, что самое важное, институциональная практика публикации нулевых результатов. Ученый, получивший нулевой результат, не теряет статус, не изгоняется из профессионального сообщества и не лишается права голоса. Напротив, он выполняет свою работу честно, сообщая о том, что эффект не обнаружен.

Показателен в этом плане кейс Элизабет Джеймсон, девушки, которой в нулевых был клинически диагностирован рассеянный склероз. С тех пор она стала работать с МРТ-сканами своего мозга, но, так как они не давали исчерпывающе эмоциональной, достаточно «выразительной» для обывателя информации, художница начала раскрашивать и деконструировать их. Подобным образом с переработкой и художественным переосмыслением МРТ-снимков работала Сюзан Алдворт в серии «Мозговые ландшафты» (2008).

В художественной практике именно эстетическая реакция зрителя (и, что не менее важно, куратора, критика и рынка) становится главным — и часто единственным — критерием отбора сигнала. Если сигнал не вызывает эстетического переживания — то есть неинтересен, не нов, не провокативен, не красив — он не попадает в галерею. Мозгу в искусстве разрешено говорить только то, что сочтут достойным слушания.

Это приводит к радикальной асимметрии. В науке мозг имеет право на молчание, потому что он объект. В искусстве он провозглашен субъектом и при этом лишен такого права. Чем громче нейроарт декларирует, что «мозг говорит», тем строже становятся критерии того, что именно он должен сказать, чтобы его услышали. Названная агентность оборачивается бременем: мозг обязан быть интересным, зрелищным, интерпретируемым. Его «речь» — это не дар, а институциональное требование. И эмоционально самым сильным изводом этого принципа представляются социальные проекты, которые напрямую наделяют мозг правом (и обязательством) выражения чувств.

Множество людей ежедневно проходят медицинские исследования и получают результаты, которым нет необходимости получать дополнительное право быть видимыми и обсуждаемыми. Это ли не та субъектность, не то «равенство перед законом» всех нечеловеческих акторов в Латуровском понимании наряду с людьми? Не тот уровень агентности, который встраивает мозг как актора в сеть общества на словах, а не на деле?

Четвертый тезис сфокусирован на порядках легитимации мозгового сигнала. Ключевое различие заключается не в технике его обработки (хотя и оно есть), а в режимах нормализации — то есть в том, как именно решается, какой сигнал считается «настоящим», а какой — артефактом или шумом. В науке этот режим — статистический и процедурно прозрачный. В искусстве — социальный и по большей части скрытый.

Ключевое слово для научного метода — прозрачность. Любой другой исследователь, следуя правилам и получив иные сырые данные, может воспроизвести весь цикл обработки и получить тот же результат. Даже если решение об отбраковке конкретного численного показателя субъективно, этот факт фиксируется в отчете.

Проведенный анализ показывает, что механизмы предоставления агентности мозгу в искусстве оказываются более сложными и строгими, чем это представлено в риторике нейроарта.

Нейроарт не столько упрощает доступ мозга к субъектности, сколько встраивает его в густую сеть социальных, институциональных и экономических посредников. Признание этого факта требует более трезвого взгляда на его эмансипаторные амбиции: предоставление агентности в художественном поле — это не дар, а сложная, многоступенчатая и во многом непрозрачная процедура прохождения социальных фильтров.