Заголовки разделов:
Концепция История понятия Основная часть Заключение Библиография Ссылки
Концепция
Чудовище или хищник страшны, потому что выглядят опасными. Их угроза читается сразу. Но существует куда более странный тип ужаса: когда нечто старательно пытается выглядеть человеком и почти добивается успеха. Почти, но не до конца.
Эволюция научила нас мгновенно распознавать лица, эмоции и намерения других людей. Благодаря этому мы можем предсказывать поведение окружающих и понимать, кто перед нами (друг или враг). Но иногда этот процесс даёт сбой. Мы видим человеческие черты, узнаём знакомую форму и всё же чувствуем: «Перед нами не человек».
Именно в этом зазоре между узнаваемостью и чужеродностью рождается особый страх. Зигмунд Фрейд связывал жуткое с фигурой двойника, с тем, что кажется одновременно знакомым и чужим. Эту смесь тревоги, отвращения и странного любопытства называют эффектом зловещей долины.
Чем внимательнее мы всматриваемся в природу этого страха, тем сложнее он оказывается. Почему нас пугает не монстр, а почти человек? Почему кукла или робот вызывают тревогу именно в тот момент, когда становятся слишком похожими на нас? Моей целью является разобраться в феномене зловещей долины со стороны искусства и ответить на вопрос, что же именно нас так пугает в подделке человека.
Понятие зловещей долины
В 1970 году японский инженер Масахиро Мори заметил парадоксальную закономерность: чем больше робот похож на человека, тем больше симпатий он обычно вызывает, но лишь до определённого предела. Когда сходство становится почти полным, наша реакция внезапно меняется. Вместо симпатии возникает отторжение. График зависимости привлекательности от человекоподобия проваливается вниз, образуя ту самую долину.
Сегодня этот термин звучит особенно часто. 3D-графика, гуманоидные роботы, дипфейки, нейросети — наш мир всё плотнее заселяется образами, которые выглядят как люди, но людьми не являются. Однако сам этот страх намного старше цифровой эпохи. Посмертные маски, снимаемые с лиц усопших, викторианские куклы с фарфоровыми лицами, механические автоматоны и чревовещательные манекены с застывшими улыбками — все эти объекты несли в себе ту самую пугающую смесь знакомого и чужеродного.
Фарфоровая кукла коллекции Эштон Дрейк
В культуре и искусстве почти человеческих образов очень много, особенно в живописи модерна, где человеческое лицо постоянно деформируется, вытягивается, теряя естественную мимику, превращается в стилизованную маску. Но чаще всего это всё-таки не зловещая долина в прямом смысле, а просто экспрессивный художественный язык. Такие художники, как Модильяни, Отто Дикс, Эгон Шиле и Пикассо, намеренно уходили от реалистического изображения человека, превращая его в условный, выразительный образ.
«Автопортрет» Амедео Модильяни, 1919 (Сан-Паулу, Музей современного искусства)
«Семья художника» Отто Дикс 1927 (Штедельский музей, Франкфурт)
«Автопортрет» Эгон Шиле 1911
Гиперреалистичные скульптуры
Дуэйн Хэнсон
Совсем иначе эта тема работает в гиперреалистической скульптуре. Здесь художник уже не деформирует человеческий образ, а воспроизводит его с пугающей точностью. Такие фигуры тревожат именно потому, что слишком близко подходят к подделке человека: с кожей, волосами, морщинами и лишним весом. Так, например, посетив выставку Дуэйна Хэнсона, в одном из залов вы можете столкнуться со своим гротескным двойником — таким же любителем искусства, как вы.
Инсталляция Дуэйна Хэнсона, Галерея Саклера в Серпентайне (2 июня — 13 сентября 2015 года)
Инсталляция Дуэйна Хэнсона, Галерея Саклера в Серпентайне (2 июня — 13 сентября 2015 года)
Инсталляция Дуэйна Хэнсона, Галерея Саклера в Серпентайне (2 июня — 13 сентября 2015 года)
Рон Мьюик
Творчество Рона Мьюика идёт ещё дальше. Его работы тоже гиперреалистичны, но в них почти всегда нарушен реальный масштаб. Игра с размерами заставляет смотреть на тело так пристально, как будто оно внезапно оказалось под увеличительным стеклом. То, что обычно ускользает от взгляда, вдруг предстаёт огромным в своей невыносимой, очевидной наготе. Но обнажённость здесь не только телесная, но и психологическая. Это проникновение во внутренний мир персонажей. Зритель, разглядывая фигуры гигантских голых людей, и сам предстаёт нагим. Ведь он, по сути, вглядывается в самого себя.
Патриция Печини
Особняком в этом ряду стоит Патриция Печини. Её скульптуры скорее напоминают лабораторно выведенных гибридов. Это исследование границ между человеком и животным, природным и искусственным.
Они пугают не потому, что выдают себя за людей, а потому, что слишком близко подходят к человеческому, оставаясь при этом чем-то другим — непрошенные соседи по эволюции, которые могли бы жить рядом с нами, существа, которыми могли бы быть мы.
Такое искусство заставляет задуматься, что вообще остаётся человеческим, когда наши тела и лица можно воспроизвести столь безупречно, и что на самом деле значит быть человеком.
Никита Селезнев
Особое место в ряду художников, работающих с эффектом зловещей долины, занимает российский мультимедиа-художник Никита Селезнев. Если Рон Мьюик и Патриция Печини исследуют зловещее через гиперреализм и гибридность, а Дуэйн Хэнсон — через восковое тиражирование повседневности, то Селезнев вносит в эту традицию принципиально новый материал и концептуальный поворот.
Его «фирменный» материал — бетон — оказывается идеальным медиумом для производства зловещего. В отличие от воска или силикона, имитирующих живую плоть, бетон с самого начала заявляет о своей не-жизненности, нечеловечности. Однако, принимая антропоморфные формы, он создаёт эффект «окаменевшего присутствия» — тело, которое никогда не было живым, но претендует на то, чтобы им быть.
Живопись
Билл Стоунхэм
Особое место в исследовании зловещей долины занимает картина Билла Стоунхэма «The Hands Resist Him» (1972). Художник достигает жуткого эффекта не через гиперреализм, а через намеренное нарушение визуальных кодов: свет падает с двух сторон, тени отбрасываются в разные стороны, глаза мальчика почти не видны, его ноги выглядят неестественно прямыми и кукольными. Узнаваемое человеческое лицо оказывается вписано в пространство, которое отказывается подчиняться законам физики, — именно эта комбинация порождает когнитивный диссонанс и отторжение.
«The Hands Resist Him» (1972)
Вокруг картины сложился устойчивый миф о её «проклятии»: посетители выставок якобы падали в обморок, владельцы умирали при загадочных обстоятельствах, а дети видели кошмары, в которых фигуры на полотне оживали. Сама по себе легенда глубоко показателен: она доказывает, что эффект зловещей долины не требует ни цифровых технологий, ни гиперреалистической точности. Достаточно минимального сдвига — неправильной тени, пустого взгляда, смещённого масштаба — и знакомое лицо превращается в маску, за которой маячит небытие.
Британский философ и культурный теоретик Марк Фишер в своей книге различает два типа тревожного опыта: странное и жуткое. Странное возникает тогда, когда в мире появляется нечто, чему в нём вообще нет места. То есть проблема в самом объекте. Он как вставка из другого порядка реальности — всё равно что увидеть собаку с человеческим лицом.
Марк Фишер
Жуткое же, по Фишеру, возникает тогда, когда сам мир начинает вести себя неправильно: когда пространство теряет устойчивость, предметы возникают и исчезают без причины, движение происходит без логики. Всё существует как будто без внутреннего закона.
Заключение
Страх перед подделкой человека имеет не техническую, а экзистенциальную природу. Нас пугает не степень сходства, а момент, когда сходство становится почти полным, но жизнь отсутствует. В этом зазоре между узнаваемостью и чужеродностью рождается то, что Мори назвал зловещей долиной, а Фрейд — жутким (unheimlich). Искусство XX–XXI века не просто иллюстрирует этот феномен, но становится его активным исследователем, заставляя зрителя снова и снова спрашивать: что делает человека человеком и где грань, за которой наша копия превращается в монстра?
Прикрепить карточку
Прикрепить карточку
