Иди и смотри: Почему мы наблюдаем за ужасом?

1. Вступление. Где тут возвышенное?
2. Визуальная составляющая. Кадры, которые внушают ужас. а. Флера попадает в кошмар… б. …это кошмар для всех людей.
3. Звуковое сопровождение. На войне не бывает тишины.
4. Историческая справка. Реальная трагедия и история съемки.
5. Заключение. Я никогда это не пересмотрю.
6. Источники.

Впервые я посмотрела фильм «Иди и смотри» в седьмом классе. В столь юном возрасте эта картина вызвала у меня исключительно ужас, тогда я не поняла, почему что-то настолько страшное и бесформенное, люди называют великим. После, когда пересмотрела фильм в осознанном возрасте, я испытала те чувства, о которых говорят критики в своих рецензиях: «Кино, выворачивающее тебя наизнанку и навсегда остающееся в памяти.» (1) Но я все еще не понимала, почему создается такой эффект… На свете снимали фильмы и более кровавые, и более жестокие. Но почему именно «Иди и смотри» оставляет после себя не просто ужас, а странное восхищение, почитание и вместе с этим нежелание когда-либо пересматривать его снова?

Когда я стала изучать «Критику способности суждения», такие чувства обрели ясность. Оказалось, что Кант описал этот парадокс еще в XVIII веке, назвав это удовольствие через неудовольствие. Он положил это явление в основу своей философии о возвышенном — о величественном и вместе с этим пугающе необъятным.

Кант описывает твердое различие между прекрасным и возвышенным. «Прекрасное учит нас любить что-либо, даже природу, без всякого интереса, возвышенное — высоко ценить его даже вопреки нашему (чувственному) интересу». (2) Прекрасное у Канта не требует какой-либо оценки помимо эстетической, в нем важно именно созерцание, в то время как возвышенное нуждается в отклике разума, нуждается в нашей заинтересованности. Возвышенное являет собой нечто большее, чем красота, которую мы можем охватить своим взглядом. Бесконечное небо вызывает у нас чувство восхищения именно своей необъятностью, которая и пугает, и притягивет. «Возвышенное как суждение — это осознание разумом своих границ и одновременно его способности вместить то, что для него безгранично, что он целиком не ощущает.» (3)

Итак, с разницей между прекрасным и возвышенным разобрались. Но при чем же здесь «Иди и смотри»? Прекрасное — созерцание, возвышенное — разум и нравственный ответ. И именно этого ответа и требует от нас фильм Климова. Он не позволяет остаться в стороне, закрыть глаза на весь мрак, о котором рассказывает. «Иди и смотри» заставляет зрителя ужасаться, осмыслять и приходить к тяжелому моральному диалогу с самим собой. В этом исследовании я разбираю приемы, при помощи которых фильм создает такой яркий отклик у аудитории, и анализирую их с точки зрения кантовского суждения о возвышенном.

Фильм поделен на две части. Первая концентрируется на эмоциях главного героя, его личном страхе и боли (во многом по этому она мне ближе). Вторая больше внимания уделяет ужасу войны в массе. Эмоции героя здесь являются как бы отражением чувств всех людей, подверженных этому аду.

«Иди и смотри» начинается со сцены, в которой мальчик Флера и его приятель ищут в песке на месте прошедших боев оружие. Герой полон решимости стать партизаном. Мальчишки по-ребячь дурачатся и пародируют старика, который хочет их прогнать. После чего ребят с оружием замечает вражеский самолет (это важная деталь, на которую я еще буду ссылаться). Сами по себе кадры маленьких детей, ищущих что-то среди следов сражения, с первых секунд задают настроение фильму. Зрителю становится некомфортно от непосредственной близости столь противоречивых вещей: невинных детей и войны, самого страшного, что есть в нашем мире. На этом моменте мы уже не можем просто созерцать эту картину. Нам хочется оградить чистый разум ребенка от чего-то жестокого, хочется, чтобы эти мальчики ходили в школу и играли с друзьями, а не задумывались о том, как вступить в ряды партизанов. Один из признаков кантовского «возвышенного» в сцене — гордость за этих детей, смешенная с тоской. Да, нам все так же грустно, что война отняла у них детство, но вместе с этим мы питаем к ним уважение, ведь уже в столь юном возрасте их сердца полны желания защитить свою родину.

Следущая сцена — сцена прощания Флеры с матерью и сестрами перед уходом в лагерь партизан. Она мне показалась одной из самых эмоциональных в фильме. Мама мальчика в истерике. Она понимает, что отпустить сына на войну значит скорее всего больше никогда его не увидеть. Она не может представить свою жизнь без него и дает ему в руки топор со словами «Заруби тогда нас прямо сейчас», настолько она в отчаянии. Ее реакция обусловлена не только переживанием за жизнь сына, но и страхом беззащитности во время войны. Маленькие сестренки Флеры в начале улыбаются, еще не осознавая, что происходит. После, когда они видят слезы мамы, тоже начинают плакть, потому что понимают: случилось что-то страшное. Метания матери, которую разлучают с сыном, не поддаются описанию. Для женщины нет кошмара страшнее, чем потерять ребенка, и именно на этот ужас войны здесь указывает «Иди и смотри». Мать мечется подобно загнанному в угол животному, но эта «звериная» истерика парадоксально делает ее в наших глазах наоборот более человечной и живой. Необъятное чувство сострадания к героине, которую лишают самого главного в ее жизни, и есть тот нравственный отклик, которого от нас требует возвышенное. Мы просто не можем отвернуться от этой несчастной женщины.

Флера попадает в лагерь к партизанам, которые готовятся отправиться на вылазку. Мальчика не берут вместе с остальными. Обиженный, он уходит в лес и встречает девочку Глашу. Они плачут, но после их рыдания перерастают в смех. Флера спрашивает девочку, зачем она перед строем вырядилась «як на фэст»*. Это очень важный вопрос для нашего разбора с точки зрения деления на возвышенное и прекрасное. Здесь Флера, как и зритель, еще может обращать на материальные вещи, такие как красота платья.

• як на фэст (бел.) — как на праздник

Глаша рассказывает о себе, ее речь непоследовательна, почти несвязна. Она говорит о том, что генерал пожалел мальчика, что не взял его с собой, говорит о своем желании «любить и рожать». Флера находится в недоумении от ее рваных слов, злится, что из-за возраста его ни во что не ставят даже на задание не берут. В этой сцене напряжение создается за счет приближения камеры к лицам героев. Нарочито длинные кадры крупного плана Глаши, которая низким отчаянным тоном говорит о важных для нее, но неуместных в военное время желаниях, пугают и оставляют неприятный осадок. Акцент делается и на эмоциях мальчика. На его лице читается смесь ужаса и непонимания.

Внезапно в лесу раздается грохот выстрелов и взрывов — началась авиабомбежка. Герои убегают глубже в лес, чудом оставшись в живых. Флера контужен, он подвернул ногу, у него звенит в ушах (об этом страшном звуке я еще расскажу чуть позже), несмотря на это он находит в себе силы соорудить небольшой шалаш, чтобы переждать ночь. Он успокаивает напуганную Глашу, говоря о том, что завтра они пойдут в его деревню и найдут командира. Зритель восхищен мужеством героя, который не потерял самообладание, несмотря на весь произошедший ужас. Для зрителя прекрасное окончательно теряет смысл. Больше не имеет значения ни платье Глаши, ни ее растрепанные волосы. Все внимание сосредоточено исключительно на чувстве всепоглощающего страха от пережитого. Наш разум осознает мрак происходящего и вместе с этим стойкость Флеры.

Единственная сцена в фильме, где можно подумать, что события происходят в мирное время, а герои — обычные счастливые дети, это сцена следующего утра. Ребята купаются под дождем, смеются и улыбаются. Глаша танцует под музыку, в кепке Флеры. Такая обманчивая беззаботность придает сцене бóльшую трагичность. Зритель понимает, что дети абстрагируются от вчерашнего кошмара, убагают от него. Здесь возникает чувство схожее с тем, которое мы испытываем при просмотре самой первой сцены на песчаном берегу. Мы снова вспоминаем, что Флера и Глаша не стереотипные герои, а просто маленькие дети, у которых украли право на счастливое детство.

Герои отправляются в родную деревню Флеры в надежде найти там помощь и встретиться с капитаном отряда партизан. Деревня пустует, но все указывает, что люди были тут совсем недавно. Ребята заходят в родной дом Флеры, где видят горящую свечу, теплую еду. Все выглядит так, будто хозяева отошли всего на минуту, но что-то не так. Над разбросанной картошкой кружат мухи, игрушки лежат на полу. Мы вместе с Глашей обращаем на это внимание, и со скрежетом на душе начинаем понимать ужас происходящего. В военное время люди не бросили бы еду, даже если убегали бы в спешке, дети взяли бы свои любимые игрушки. Медленно приходит понимание — люди не ушли. Они мертвы. Глашу выворачивает от этой мысли. Флера выбирает не замечать эти страшные детали, он не может допустить мысль, что его близких больше нет. Это отрицание угнетает нас. Зритель уже мысленно принял факт смерти, а мальчику это только предстоит.

Флера уверен, что люди ушли на остров посреди болта. Он спешит туда и зовет Глашу за собой. Девочка видит у стены дома расстрелянные тела, беспорядочно лежащие друг на друге, которые не замечает мальчик. Он выбирает не оборачиваться, когда слышит крик ужаса Глаши, потому что не хочет это видеть, не хочет чтобы это было правдой. Этот кадр ужасает зрителя, заставляет задуматься о хрупкости жизни. Еще вчера все эти люди провожали мальчика к партизанам, а сегодня они мертвы. Разуму сложно поверить, что вся наша жизнь может оборваться в один миг. Еще сложнее принять, что на войне это мгновение конца жизни становится обыденным. Именно это потрясение, по Канту, выводит нас за пределы простого созерцания, требуя нравственного размышления о хрупкости жизни человека.

Флера тащит Глашу за собой в болото. Он хочет верить, что его близкие там — на острове. Ребята тонут, кричат, у них с трудом получается выбраться. После чего Глаша в истерике говорит Флере прямо в лицо «Они там! Они все мертвы!», заставляя его столкнуться с жестокой реальностью. Флера, срываясь на плач, продолжает отрицать: «Они здесь!» В нем смешивается желание чтобы девочка была неправа и страх осознания. Боль потери накрывает его лавиной ужаса и ярости. Мальчик душит Глашу, толкает ее в болото. Эти эмоции передаются и зрителю. Сердце сжимается от сострадания и горя.

Ребят спасают из болта и отводят на остров, куда сбежали люди из других деревень. Флера чувствует себя виноватым. Это он привлек внимание вражеского самолета. Ведь именно его с оружием заметили враги. Он видит старика с ужасными ожогами по всему телу, того самого, который пытался прогнать их в самом начале. Старик припоминает: «А я говорил… не копайте.» Флеру съедает боль, горе и вина. Эти чувства настолько переполняют мальчика, что, не находя им выхода, он бросается головой в болото и пытается утопиться. Зритель в этот момент вместе с Флёрой проходит через ту самую точку, которую Кант называл «мгновенной задержкой витальных сил» — когда кажется, что подняться уже невозможно.

Флера присоединяется к трём вооружённым мужчинам, которые идут добывать еду. Они берут с собой чучело Гитлера. Люди на острове перед этим выплеснули свое презрение и горе плевками в это чучело. Каждый вложил в этот жест свою боль, скорбь, чувство несправедливости. Зритель разделяет эти чувства, переживает их вместе с людьми. Здесь мы впервые видим и чувствуем общую человеческую ненависть к фашизму, которая дальше будет только усиливаться. Флера и его напарник «Рубеж» ночью приходят в деревню и угрозами заставляют местного полицая вывести корову. Но они попадают под обстрел и мальчик без сил остается ночевать посреди поля рядом с мертвыми товарищем и коровой. Утром от немецких солдат, незаметно подошедших в тумане, Флеру спасает мужчина из деревни. Он отвозит мальчика к себе домой, говорит Флере притвориться его внуком.

В деревню заходят немцы. Они ведут себя здесь как хозяева, от чего становится тошно и зрителю и людям. Еще отвратительнее наблюдать за полицаями — белорусами, потакающими фашистам, предателями. В зрителе нарастает чувство бессильной ярости. Мы видим всё, но не можем вмешаться. Фильм намеренно ставит нас в позицию свидетеля — того самого, кто «смотрит» и не имеет права отвернуться.

Каратели сгоняют жителей в амбар. Офицер СС объявляет, что взрослые могут выйти, оставив детей. Никто не выходит. Лишь одна женщина пытается выбраться вместе с ребенком, но ее сына буквально закидывают обратно, а женщину жестоко за волосы оттаскивают в машину. У Флеры получается выбраться через окно. Фашисты ставят его на колени, приставляют пистолет к виску и запечатлевают это на омерзительной фотографии. Амбар поджигают гранатами и коктейлями молотова. Крики людей смешиваются с автоматными очередями. На фоне горящего здания с живыми людьми внутри каратели аплодируют, угощаются крабами и играют с ручным лемуром. Этого лемура офицер накрывает шлемом во время сожжения церкви, будто защищая его. Фашист одновременно может безжалостно наслаждаться мучительными смертями десятков людей и беспокоиться о том, чтобы его питомец не испугался. Вся эта будничность, пренебрежение палачей заставляет сердце зрителя замирать сильнее, чем само пламя. Во время просмотра этой сцены чувство, которе Кант называл «неудовольствием» достигает своего пика. Душа отказывается принимать увиденное, зритель не может охватить всю свою ярость, но именно в этом возмущении и рождается нравственный отклик.

После жестокой казни немцы уезжают. Флера остается один на фоне горящих домов. На его лице появились морщины, губы обветренны, волосы поседели. Герой истощен физически и морально. Он теряет сознание. Разум зрителя в этот момент осмысляет весь необъятный ужас войны. Этот ужас настолько безграничен, что нет ничего кроме мысли «нет ничего страшней». Это моральное заключение тоже рождается в следствии осмысления возвышенного.

Следующая сцена — сцена суда над карателями. Партизаны захватили немцев и полицаев, которые сожгли деревню, и судят их за совершённое. Пленные пытаются оправдаться, просят пощады. Один из офицеров СС произносит речь о «низших расах» и «праве на будущее». Зритель понимает, что видит не просто преступников, а людей, полностью утративших моральный закон внутри себя. Даже стоя на коленях перед лицом смерти, офицер не находит в своих бесчеловечных убеждениях лжи, в нём нет и капли раскаяния. Это презрение к человеку без единого морального ориентира — ещё один рубеж, на котором зритель испытывает кантовское «неудовольствие». Важно так же заметить, что партизаны расправляются с карателями быстро и без напускной жестокости, как это сделали до этого каратели. Флера приносит бензин, переводчик обливает врагов, но человек с факелом откидывает огонь в сторону. Люди прерывают порочный круг жестокой мести.

Финальная сцена. Флера находит в грязи портрет Гитлера с надписью «Гітлер асвабадзіцель». Мальчик с пустыми глазами направляет свое оружие на картину, начинает иступленно стрелять в картину. С каждым выстрелом нам показываются кадры кинохроники Третьего рейха в обратной перемотке. Концлагеря, парады, марширующие люди — все это обратилось вспять. В конце перед нашими глазами оказывается фотография маленького Гитлера с матерью. В этот момент палец Флеры замирает на курке. «Удовольствие через неудовольствие» обретает завершенную форму. Пройдя через весь ад карательной акции, через боль, вину и ярость, Флёра (а вместе с ним и зритель) оказывается перед последним выбором. Убить младенца — отвергнуть любые моральные законы, переступить ту границу, весь фильм отличающую партизан от карателей. Флера не стреляет. Этот отказ и есть возвышение его души.

Говоря о визуальной составляющей фильма, хочется обратить ваше внимание на то, что вызвало во мне самый большой эмоциональный отклик. Крупные планы лица Флеры. Они есть на протяжении всего фильма, за счет чего можно проследить, как война за пару дней сделала из храброго мальчика убитого страшными чувствами старика. Молодой Алексей Кравченко (актер, сыгравший Флеру) показывает невероятный уровень актерской игры. Глядя в его глаза, чувствуешь, как мурашки бегут по телу.

Постоянный гул самолета. На протяжении большей части фильма на фоне слышен отдаленный шум самолета. Он держит зрителя в постоянном изматывающем напряжении. Не знаешь, в какой момент к звуку мотора добавится звук выстрелов. Такое напряжение приближено к возвышенному. Душа еще не потрясена, но находится в беспокойстве.

Звон в ушах. Когда Флера получает контузию во время первого обстрела в лесу, он начинает слышать невыносимый звон. В этот момент зритель на мучительно долгие несколько минут будто бы оказывается на месте героя. Весь мир слышно отдаленно и тихо, а звон в ушах мешает здраво мыслить.

Смех карателей и немецкая музыка. Как я уже говорила, самое страшное в сцене казни жителей деревни это не пламя или крики, а веселящиеся каратели рядом. Звук их смеха, губной гармошки и народных песен создает до ужаса отвратительный контраст с криками людей в церкви. Это даже не «неудовольствие» — это моральная тошнота от вида людей, полностью утративших человеческое.

Истерический свист. Перед началом суда над карателями Флера видит женщину, идущую со стороны леса (та самая, которая пыталась выбраться из церкви с ребенком). На ней одет пиджак на голое тело, лицо разбито, по широко расставленным ногам течет кровь. В губах ее зажат свисток. Этот неуместный, дикий звук — символ сломленного рассудка, который не выдержал ужаса.

«Реквием» Моцарта. В финале, когда партизаны уходят в лес, играет «Lacrimosa» из Реквиема Моцарта. Эта музыка для зрителя подобна тяжелому выдоху после долгого перехваченного дыхания. После всего шума, звона и свиста, эта композиция завершает наше «удовольствие через неудовольствие.» Мы испытываем «почитание» и «уважение» перед лицом трагедии.

Конечно, весь фильм снят невероятно талантливо. Но он не был бы столь велик и страшен, если бы не был основан на реальных событиях. Осознание, что люди в действительности переживали этот кошмар, на который нам сложно смотреть с экрана, еще раз доказывает, что «Иди и смотри» относится к кантовскому возвышенному. «628 Белорусских деревень сожжено вместе со всеми жителями» говорят нам титры в конце фильма. От этих цифр дрожь пробегает по спине. Проникаешься нескончемой скорбью, злостью, гордостью.

Во время съемок произошло несколько интересных моментов, которые усиливают трагизм фильма. Например, для более выразительных криков людей в амбаре, был использован «крик обожженных во время перевязки.» (4) Именно из-за талантливого наложения множества разных звуков получилась такая эмоциональная сцена. Помимо этого на съемках присутсвовала живая корова, поведение которой предсказать невозможно. На моменте со стрельбой после кражи коровы, четвероногая актриса испугалась и чуть не задавила актера. Это непредвиденное обстоятельство хорошо сказалось на сцене в целом. Эмоции выглядят живо и натурально. А жуткий смех и веселье карателей в сцене сожжения амбара изначально не были задуманы по сценарию. Алексей Кравченко по ошибке принял фильм за детский комедийный и когда его спросили об этой сцене, он сказал, что ее нужно снимать «весело — с шутками-прибаутками» (4). После Климов благодарил Алексея за такое решение. Вот так ошибка стала одной из самых жутких деталей фильма.

Последний раз я пересматривала «Иди и смотри» перед тем, как начать это визуальное исследование. Отмечала детали, внимательно следила за каждой сценой. Но главное, в чём я убедилась: в ближайшие пять-семь лет желания пересмотреть фильм у меня не появится. Тяжело было смотреть фильм, а еще тяжелее исследовать его. Моральные терзания и нравственные ответы, которые он из нас вытягивает, слишком сложны и страшны. Да, этими необъятными и важными мыслями восхищаешься — но вместе с тем хочется скорее отставить их в сторону, дать душе передышку.

Этот фильм не хочется забыть как страшный сон. Его хочется хранить в памяти как вечную дань уважения людям, пережившим это. Но увидеть его снова — нет. Слишком сильно терзает душу. И в этом, пожалуй, и есть чистейшая форма кантовского «удовольствия через неудовольствие»: мы не хотим повторения пережитого, но мы знаем цену тому, что видели. И этой цены человек не забудет никогда.