История Юсуфа (Иосифа) в Коране и Библии: сравнительный визуальный нарратив

Мы видим два изображения одно истории. Биаджо д’Антонио показывает эпизоды Иосифа, а именно его жизни. Пространство единое и панорамное, ренессансной Италии. Бехзад не акцентируют кульминационный момент а изолирует его. С помощью этого приема он превращает его в символический лабиринт. Оба художника описывают священный текст, но при этом очень разными визуальными способами, средствами.

Мы сдаем самый главный вопрос: как одна история может обрести такие разные визуальные формы в двух верах, а именно христианской и исламской?

Мы рассмотрим два полюса — западный панорамный нарратив против восточной миниатюры, который сосредоточилась на одном эпизоде.

Два священных источника

История Юсуфа (Иосифа) очень уникальна, потому что это самое длинное в мире связанное повествование, а в Коране (Сура 12 «Юсуф», 111 аятов). В Ветхом Завете (Бытие 37–50). Коран говорил так: «лучший из рассказов „. называет её „лучшим из рассказов“ (ахсан ал-касас). Сюжет очень схожий, но версии различаются в ключевых деталях, например, роль Бога, акцент на расстановке и трактовки событий.

Фронтиспис выбирает выполнять роль эмоционального ключа во всей этой книге. Он изображает пикник в древесном жилище, обращается к редко встречающейся жанровой сцене в традиции исламской миниатюры. Это не отсылка к конкретному эпизоду, а скорее медитативный пролог, задающий спокойный, созерцательный тон.

Обратимся к библейской иконографии. Немецкий рисовальщик Шнорр фон Карольсфельд оставил после себя 180 гравюр, которые в совокупности покрывают всё содержание Библии. Фрагмент с продажей Иосифа в Египет он построил как остродраматический эпизод: здесь важны и выразительность тел, и направление взоров, и общая подвижность сцены. Гравюры такого типа относятся к наставительному искусству, которое ориентировано на массового зрителя.

Иллюстративный материал задаёт первый сюжетный водораздел. С одной стороны — сцена заточения и продажи (библейская традиция), с другой — эпизод освобождения из колодезной ямы (кораническое повествование).

Библейская версия: продажа в рабство vs Коран: извлечение из колодца

Первый сюжетный перелом. В Ветхом Завете братья уступают Иосифа купцам-измаильтянам за двадцать серебряных монет. В кораническом предании братья опускают Юсуфа в глубокий колодец, откуда его забирают случайные путники.

Форд Мэдокс Браун изображает то, что случилось сразу за продажей: сыновья Иакова показывают отцу запачканный кровью хитон. Вся сцена разыграна как драматический спектакль — в центре внимания оказывается одежда, выступающая вещественным доказательством, а вокруг неё сгруппированы жесты скорби и испуга. Такой приём ярко выражает общую черту западноевропейской традиции — стремление к театрализованной подаче.

Здесь мы видим совершенно иной подход персидской школы. Колодец превращается в главный элемент композиции. Художник почти не использует мимику для передачи чувств, делая ставку на повторяющиеся линии, узорчатость и скрытые смыслы. Нахождение Юсуфа в колодце прочитывается как образ его будущего взлёта и почёта

Европейский мастер останавливается на эпизоде, уже случившемся после сделки, — предъявлении окровавленной одежды. Восточный иллюстратор выбирает иной ключевой миг — подъём героя из колодца. За этим расхождением стоит более глубокая мировоззренческая разница: библейское повествование делает упор на преступлении братьев, тогда как Коран подчёркивает небесное предопределение, ведущее Юсуфа к величию.

Блумарт показывает непосредственный обмен между братьями и купцами: серебряные монеты переходят от одних рук к другим, а сам Иосиф помещён в стороне от этого действия. Картина насыщена фигурами, написана в приглушённых пастельных тонах, а позы персонажей отличаются изысканной утончённостью — всё это типичные черты утрехтского маньеризма на рубеже XVI–XVII веков.

Сцена искушения: как различаются культурные коды в живописи и миниатюре

История с женой Потифара (в мусульманской версии — Зулейха) даёт самый наглядный пример расхождения двух художественных миров. В библейском тексте это лаконичный сюжет с ложным обвинением. В Коране и особенно в поэме Джами — развёрнутая психологическая коллизия.

Рембрандт и его ученики останавливаются не на попытке обольщения, а на этапе обвинения. Жена Потифара указывает пальцем на алый плащ Иосифа — он подан как вещественное доказательство. Сам Иосиф сохраняет невозмутимость, луч света выхватывает его лицо. Главная драма здесь строится вокруг судебного разбирательства, а не вокруг плотского влечения.

Рембрандт и его ученики останавливаются не на попытке обольщения, а на этапе обвинения. Жена Потифара указывает пальцем на алый плащ Иосифа — он подан как вещественное доказательство. Сам Иосиф сохраняет невозмутимость, луч света выхватывает его лицо. Главная драма здесь строится вокруг судебного разбирательства, а не вокруг плотского влечения.

Бехзад переводит сюжет на язык архитектурных лабиринтов. Зулейха гонится за Юсуфом через череду из семи комнат, где одна за другой захлопываются двери. Весь эпизод становится зримой метафорой наваждения: герою предстоит миновать все эти чертоги, чтобы в итоге обрести свободу.

Мастерская Рембрандта запечатлевает результат происшедшего — ложное обвинение, предъявленная одежда, атмосфера судилища. Бехзад, напротив, показывает сам процесс соблазнения, развёрнутый как символический путь. Для европейского художника ключевое выразительное средство — мимика и состояние персонажей; для персидского мастера — пространственные построения и скрытая символика.

Зулейха тянется к Юсуфу, дотрагиваясь до края его одежды, — в этом жесте соединяются и страсть, и отчаянная просьба. Над головой Юсуфа заметно условное «пламя пророка» (нимб). На заднем плане изображён муж с характерным персидским знаком удивления — пальцем, прижатым к губе. Миниатюра следует всем канонам персидской школы: отсутствие глубины, насыщенные локальные цвета, декоративная разработанность деталей.

Разгадывание снов в тюремной камере

Этот эпизод есть и в Библии, и в Коране. В первом случае акцент сделан на интеллектуальном даре Иосифа, во втором — на его пророческом призвании.

Художник, известный как «Мастер истории Иосифа», разворачивает действие внутри тюремного помещения. Иосиф расположен слева, он объясняет что-то жестом; справа от него находятся виночерпий и пекарь. Сцена перенесена в бытовую обстановку, современную мастеру: на виночерпии — полосатые чулки, у его ног примостилась кошка.

Рембрандт использует свет как главный драматургический приём: лицо Иосифа освещено, фигуры виночерпия и пекаря в полутьме. Виночерпий хватается за голову, осознавая смысл толкования. Психологическая драма, переданная через контраст света и тени.

Мастер истории Иосифа вписывает библейскую сцену в привычную, бытовую среду своего времени. Рембрандт, напротив, уходит в глубину человеческих переживаний. Но оба художника сосредоточены именно на человеческом измерении этой истории, а не на её чудесной или божественной стороне.

Жан де Кур показывает Иосифа перед лицом фараона. Вся композиция выстроена по вертикальной оси власти: правитель восседает на троне, а пророк стоит перед ним. Техника живописи эмалью придаёт сцене особое, почти ювелирное свечение.

Именно благодаря толкованию снов происходит возвышение Иосифа — этот эпизод становится поворотным во всей его судьбе.

Подъём к власти и семейное воссоединение

Завершающая часть истории: Иосиф становится главным сановником Египта и встречается с братьями. В Библии этому отведено развёрнутое повествование с несколькими этапами узнавания; в Коране основное внимание уделяется прощению.

Морандини показывает пиршественную сцену: Иосиф сидит отдельно от остальных (египтяне по обычаю не делили трапезу с израильтянами). Композиция напоминает театральную постановку. Ключевой здесь оказывается социальная дистанция — братья ещё не догадываются, кто перед ними.

Экхаут, ученик Рембрандта, использует приём своего учителя: драматическое освещение, направленное в центр композиции, где Иосиф обнимает Вениамина. Это момент кульминации — раскрытие личности. Свет символизирует истину, которая наконец явлена.

Две фазы одной и той же истории: фаза ожидания и момент развязки. Морандини запечатлел социальный ритуал, за которым пока скрыта тайна; Экхаут — мгновение, когда тайна раскрывается и всё становится ясным.

Юсуф восседает на престоле, его лицо закрыто вуалью — это указание на священный статус. Братья стоят перед ним. Вся композиция строго симметрична и насыщена орнаментом. Исламская живопись здесь передаёт не сиюминутное действие, а устойчивое состояние: прощение как исполнение божественного замысла.

Два подхода к визуальному повествованию

Европейская традиция предпочитает драматизацию, углублённый психологизм, правдоподобную передачу чувств. Исламская традиция делает ставку на иносказание, подчёркивание божественной предопределённости, декоративную красоту и плоскостное решение пространства.

Доре строит эту сцену как грандиозную эпическую картину: множество персонажей, выразительные телодвижения, резкие светотеневые контрасты. Иосиф размещён в центре, словно источник озарения. Визуальная кульминация подчинена законам романтической театральности.

Зулейха, некогда искушавшая Юсуфа, показана здесь согбенной старухой. Это момент её внутреннего перерождения. Персидская миниатюра фиксирует не внешний накал страстей, а перемену, происходящую в душе человека.

Доре ищет кульминацию во внешних проявлениях: объятия, слёзы, жесты. Восточная миниатюра помещает кульминацию внутрь персонажа — духовное превращение. Две противоположные модели визуального рассказа: внешняя драма против внутреннего созерцания.

Общий итог сопоставления

При всех очевидных отличиях обе художественные системы сходятся в главном: история Юсуфа рассказывает о победе праведности и о способности прощать. Завершается она всегда примирением, а не возмездием.

Даже в этой поздней гравюре в стиле бидермайер сохраняется центральная мысль: Иосиф прощает своих братьев.

Ключевой вывод исследования

Проделанный анализ свидетельствует: история Юсуфа — редкий случай, когда единый сюжет породил две совершенно различные изобразительные традиции. Первая — это драматизированное повествование западного искусства. Вторая — символическое, созерцательное сказание исламской миниатюры. Эти стратегии не противоречат друг другу, а взаимно дополняют, обнажая глубину и многослойность священного текста.

Смысл и наследие

Подлинная история религиозного изображения — это не смена стилей, а история истолкований. Один и тот же текст может читаться как семейная драма и как духовная притча. Оба прочтения одинаково важны.