Притцкеровская премия как индикатор новейших тенденций в архитектуре

1. Концепция.
2. 1980-е года. Примирение с историей.
3. 1990-е годы. Хай-тек встречается с регионализмом.
4. 2000-е. Материальная поэтика.
5. 2010-е. Социальная архитектура.
6. 2020-е. Обретение независимости.
7. Заключение.

Начнем с определения понятия темы. Что же такое притцкеровская премия? Это не просто награда это некий контролер в мире архитектуры. Лауреаты этой премии ежегодно формируют представление о том, какая архитектура считается важной. Она отражает ключевые тенденции и существующие тренды, а также способствует возникновению новых. Премия функционирует как фильтр: жюри ежегодно выбирает из множества практиков одного или нескольких, чья проектная логика оказывается наиболее убедительной. Это не означает, что остальные хуже. Выбор жюри признает определенную перспективу. Архитектура может быть не только дорогой и эстетически привлекательной, но и бережной. Когда премия акцентирует на этом внимание, все специалисты в данной области по всему миру начинают обращать взор в ту же сторону. Таким образом, награда из простого перечня имен превращается в инструмент управления вниманием, что делает ее более увлекательной, чем любой учебник по теории архитектуры.

Представители жюри со своей стороны реагируют на сдвиги социальные и экологические. А само вручение привлекает внимание к определенным темам, которые без огласки могли бы остаться второстепенными.

Если премия в самом начале показывала монументальность, «поставляла» индивидуальных гениев, то уже к 2000 годам фокус смещается. Во главе становятся экологичность, инклюзия. В общем можно заменить, что архитектурные тенденции идут от монумента к диалогу. К сожалению, ежегодные разборы лауреатов с вопросами куда движется архитектура, становятся поверхностными. В основном многие издания лишь перечисляют основные факты работ: год, имя архитектора, и перечисляют работы. Для меня за всеми разборами скрываются оживленные диалоги между тем что сейчас называют духом времени и жюри.

Вот почему я решила подтвердить свою гипотезу. В самом начале своего пути премия в основном акцентировала внимание на выразительных высказываниях и гениальных идеях- то есть на эстетике жеста. Однако с течением времени в решениях жюри начали проявляться новые акценты. Все более важными стали уважение к месту и истории, а уже после социальная и экологическая ответственность.

Я хочу выделить этот переход, рассматривая двух архитекторов в контексте контраста. В 2016 году премию получил чилийский архитектор Алехандро Аравена, прославившийся своими проектами доступного социального жилья. Его подход резко отличается от традиционного пафоса архитектурных конкурсов. Вместо создания «шедевров», вызывающих восхищение, Аравена предлагает функциональные конструкции, которые жители могут адаптировать под свои нужды.

Ещё более радикально эту смену демонстрируют Анна Лакатон и Жан-Филипп Вассаль. Их девиз «Не сносить» фактически перевернул устоявшиеся представления о профессии. Вместо того чтобы разрушать старые здания, они видят в них потенциал для нового творчества. Их идеи- это не просто мимолетная тенденция, а подтверждение моей гипотезы.

Филип Джонсон-первый лауреат 1979 года. Его собственный дом-стекло стал манифестом: модернизм может быть прозрачным, лёгким, но при этом- отсылать к классическим пропорциям палладианской виллы.

Речь идет о доме с фронтоном, который Вентури сам охарактеризовал как «уродливый и заурядный». Эта постройка стала программной антитезой минималистским «коробкам» Ле Корбюзье. Вентури, лауреат 1991 года, является автором трактата «Сложность и противоречие в архитектуре», который считается манифестом постмодернизма. Облик данного дома лишен героического пафоса модернистской архитектуры, его язык формируется на основе иронии и прямого цитирования исторических форм.

Нимейер получил премию в 1988-м -через 30 лет после строительства Бразилиа. Его гиперболоидные бетонные формы не просто космос, а попытка придать монументальность тропической стране.

1980-е годы стали эпохой, когда жюри начало отмечать архитекторов, бросающих вызов основам раннего модернизма. Джонсон в начале своей карьеры выступал в защиту интернационального стиля, но к концу жизни спроектировал небоскрёб с разорванным фронтоном. Вентури же предложил воспринимать «дом-сарай» как нечто обычное. Даже Нимейер, последний представитель героического модерна, не остался в стороне от влияния барокко. В этот период Притцкер словно фиксировал переход от кубистической архитектуры.

Роджерс, который получил премию в 2007 году, но стализвестным в 90-х, перевернул традиционные представления о здании: эскалаторы вынесены наружу, а трубы раскрашены в яркие оттенки. Эта архитектура напоминает фабрику. В 1990-х годах она стала символом «гибкого пространства», соответствуя требованиям информационной эпохи, которая требовала открытых планировок.

Это здание получило среди людей прозвище «огурец» благодаря своей необычной форме. Архитектор разработал конструкцию, которая функционирует как «лёгкие», обеспечивая естественную вентиляцию, позволяя воздуху извне циркулировать внутри здания.

Фостер в 1999 году встроил стеклянный купол в исторический Рейхстаг. Прозрачность власти, экологический контроль. Чистая техногенная эстетика, но при этом почтение перед историей.

Этот музей встроен в руины римского театра. Колонны не достроены, арки обрушены. Он не конкурирует с древностью, а вступает в диалог. Критический регионализм во всей красе.

В этой церкви нет окон, кроме прорези в форме креста. Свет становится главным строительным материалом. В 1990 года, на фоне глобализации, Андо показал, что может быть своё, японское, без каллиграфии и пагод. Только тишина и бетон.

В 1990-е годы жюри Притцкеровской премии колебалось между двумя направлениями. С одной стороны- хай-тек с его технологическим пафосом (Фостер, Роджерс, хотя премию Роджерс получил позже). С другой- архитекторы, ориентированные на локальный контекст (Монео, Андо). При этом даже сторонники «технического» подхода стали проявлять экологическую ответственность. Именно в 1990-е годы премия начала обращать внимание на неевропейских авторов- таких как японец Андо и мексиканец Легоретта (1999, который не был упомянут из-за ограничений по месту), что само по себе стало важным трендом.

Здание не сделано в горе, а словно вылеплено из неё. Цумтор использовал местный камень не просто для облицовки, а как основную массу: шестьдесят тысяч тонких сланцевых плит аккуратно уложены слоями, как будто само время наслоило их друг на друга. Ванны не имеют окон, как это привычно: они не выходят на долину. Свет проникает лишь через узкие горизонтальные щели в потолке, и эти световые полосы отражаются на поверхности воды, как будто их рассекли лазером.

Прозрачный параллелепипед, внутри которого плавают «водоросли»-стальные трубы-колонны. Они не прямые, а похожи на макароны. Ито хотел, чтобы здание дышало как живой организм. В 2000-е архитектура стала биоморфной.

Сэдзима создает конструкции из стекла и белых мембран. Здесь отсутствует традиционный фасад- вместо этого присутствуют плавающие круги. Здание напоминает росу, собравшуюся на паутине. Это можно назвать антимонументом.

Конец 1990 и первые годы 2000 стали периодом, когда архитектура начинает отходить от явных технологических решений, таких как яркие трубы Роджерса, и обращается к более тонким материальным эффектам. Дзумтор акцентирует внимание на текстуре, Ито исследует прозрачность и структурную нестабильность, а Сэдзима работает с размытыми границами. В это время Притцкеровская премия словно подчеркивает, что воздействие зданий на восприятие человека также важно, как и функционализм, который преобладал ранее.

Аравена спроектировал многоквартирный дом, где половина квартир оставлена «пустыми». Жильцы сами достраивали дома. Это архитектура как активизм. В итоге архитектор получил премию за социальную этику и помощь людям, а не за красивую картинку.

Этого архитектора называют «бумажным архитектором», все из-за его приверженности строить сооружения из картона и контейнеров. Всё началось, когда после землетрясения он построил собор за 2 месяца из картонных труб и контейнеров. Премия была вручена первый раз человеку, чья специальность катастрофы.

2010-е годы стали временем значительных изменений. Жюри перестало вручать премию лишь за эстетические достижения и начало признавать проекты, направленные на решение социальных проблем. Аравена из Чили борется с жилищным кризисом, Бан из Японии занимается последствиями природных катастроф. Притцкер начинает превращаться в символ политической позиции.

Кере мастер глины и вентиляции. Эта школа создана из спрессованной земли, потолок из стальных прутьев, крыша, нависающая крыша, создающая тень. Отсутствие кондиционера. За это все архитектор получил премию не просто за то что он архитектор, а за то, что смог создать умную адаптацию к непростому климату, тем самым помочь и детям.

Проведенный визуальный анализ подтвердил мою гипотезу: Притцкеровская премия и правила её присуждения работают как индикатор изменений в архитектурных эпохах. В самом начале создания этой премии жюри в основном отмечало тех мастеров, которые в некоторой степени иронизировали над модернизмом, использовали технологические достижения или делали акцент на регионализме. Однако уже к середине 2000-х годов акценты сменились в пользу лёгкости. Наиболее значительный поворот произошёл в 2010-х годах, когда социальные вопросы и экология стали куда важнее эстетики. К 2020-м годам премия почти полностью отказалась от героического индивидуализма, и награды начали получать те, кто использует отходы в строительстве, работает в зонах конфликтов или проектирует для нуждающихся.