Производство дворового пространства в повседневной жизни

1. Концепция
2. Теория
3. Двор как пространство повседневности
4. Повседневность как сопротивление рациональному порядку
5. Современное благоустройство
6. Неофициальные практики присвоения городского пространства 6.1) Стихийные маршруты 6.2) Клумбы 6.3) Декор 6.3) Повышение комфорта
7. Заключение

Городской двор часто воспринимается как вторичное пространство. Просто промежуток между зданиями, техническое дополнение к жилой архитектуре или зона транзита. Однако именно двор становится одним из наиболее насыщенных пространств повседневной жизни. Здесь формируются локальные социальные связи, возникают неформальные практики взаимодействия, разворачиваются конфликты между официальным проектом пространства и его реальным использованием.

Такое понимание пространства опирается на концепцию Анри Лефевра из его работы «Производство пространства» (1974), в которой пространство рассматривается не как нейтральный контейнер, а как социальный продукт. Лефевр утверждает, что пространство создаётся через взаимодействие проектных структур, материальной среды и повседневных практик. Особенно важным здесь становится различие между пространством, задуманным архитекторами и государством, и пространством, которое реально переживается и используется людьми. Именно городской двор позволяет увидеть этот конфликт наиболее отчётливо: он одновременно является спроектированной территорией и пространством постоянного переосвоения.

Дополнительно привлекаются подходы к повседневному городскому опыту и множественности пространства, представленные у Джейн Джекобс в «Смерть и жизнь больших американских городов» (1961), и концепция множественности пространства из книги Дорин Мэсси «Для пространства» (2005).

Анри Лефевр, Джейн Джекобс и Дорин Мэсси пишут свои исследования на тему пространства, но по-разному понимают его и работают на разных уровнях. Однако, они соединяются в интересный треугольник, где Лефевр объясняет, как пространство производится обществом (1974:88-89), Джекобс раскрывает, как оно работает в реальной городской жизни (1961), а Мэсси пишет (2005:29-30), что пространство вообще не является статичным объектом. Объединив все три теории, может получится наиболее реалистичная картина мира.

Лефевр (1974) рассматривает пространство, и двор в том числе, как продукт общества: его формируют капитализм, власть и повседневные практики. Это макротеория о том, как целые социальные системы «производят» пространство.

По словам Лефевра (1974:62-63), «Доминирующее пространство, то есть пространство центров богатства и власти, стремится обустроить пространства подчиненные, периферийные, уничтожая, нередко насильственными действиями, любые препятствия и попытки сопротивления».

Джекобс, наоборот, смотрит на город снизу (1961): её интересует, почему конкретные улицы и районы живут или умирают. Пространство у неё — это живая ткань повседневных взаимодействий, а не абстрактная структура. Поэтому и двор у писательницы превращается в микросреду городской жизни, которые зависят от людей и их разнообразии действий.

Мэсси (2005) переопределяет саму идею пространства: оно не фиксировано и не замкнуто, а представляет собой открытые и пересекающиеся отношения между глобальным небольшим и локальным, всегда находящиеся в процессе становления. Дворовые пространства всегда будут меняться, потому что меняются отношения, которые его создают: миграция, историческая эпоха, городские потоки и экономика.

Каждый из нас, граждан Российской Федерации, встречался в своей жизни с советской застройкой, так как она есть почти в каждом современном городе страны. Поэтому на этом примере легче всего объяснить теорию.

В советском микрорайоне двор проектировался как функционально организованное пространство коллективного быта. Его структура предполагала определённый сценарий жизни: детские и спортивные площадки, зоны отдыха, зоны сушки белья, проходы между домами, зелёные зоны, административные здания. Архитектура стремилась встроить повседневность в рационально организованную систему. Планы застройки работали эффективно всегда и везде, в любых условиях.

Однако на практике дворы быстро выходили за пределы первоначального замысла. Жители создавали внутри них собственные формы использования пространства: огороды, гаражи, локальные рынки и неформальные маршруты.

Именно этот процесс Лефевр описывает (1974:14) как производство переживаемого пространства, которое никогда полностью не совпадает с официальным проектом: «Тем не менее в XX веке в мировом масштабе сложилось новое пространство; его производство еще не закончено, оно продолжается. Новый способ производства (новое общество) присваивает себе, то есть обустраивает в своих целях существовавшее до него, оформленное ранее пространство. Изменения проникают  прочно сложившееся пространственное устройство постепенно, но иногда внезапно сотрясают его».

Двор становится местом, где повседневность постоянно модифицирует рациональную организацию среды. Даже самые стандартизированные микрорайоны со временем приобретают локальную специфику благодаря повторяющимся практикам жителей. Но эти изменения были минимальными.

Например, в Новосибирском Академгородке в 1980–1990-х годах жители устанавливали самодельные лавочки и столы между домами, превращая пустые пространства в места регулярного общения: здесь играли в шахматы, отмечали праздники, обсуждали новости.

Похожую логику можно увидеть в постсоветских дворах 1990-х и 2000-х годов. После распада СССР многие пространства, изначально задуманные как коллективные, оказались вне стабильного институционального контроля. Это привело не только к деградации части городской среды, но и к появлению новых, значительных форм самоорганизации. Дворы становились пространствами локальной экономики, детской социализации, стихийного благоустройства и повседневного соседского взаимодействия.

Например, во дворах жители самостоятельно строили обычные гаражи и гаражи-«ракушки», поскольку инфраструктура не предусматривала достаточного количества мест для появившихся в эту эпоху автомобилей. В результате дворы, задуманные как пространства отдыха и коллективной жизни, постепенно превращались в смешанные территории, где личные помещения соседствовали со стихийными парковками и хозяйственными постройками.

Также, во дворах спальных районов Екатеринбурга и Самары жители организовывали стихийные рынки, гаражные мастерские и небольшие торговые точки прямо возле подъездов. Пространство, изначально спроектированное как нейтральная придомовая территория, превращалось в место работы и экономического выживания. Важно, что эти практики не были случайными: они возникали как ответ на реальные потребности жителей.

Этот процесс можно связать с критикой рационализированного городского планирования у Джейн Джекобс, которая выступала против модернистского представления о городе как о системе функционального зонирования и подчёркивала, что жизнеспособность городской среды зависит от плотности повседневных взаимодействий. Она пишет (1961:304): «Всякий городской строительный проект, чтобы его результаты сохраняли жизнеспособность с течением времени, чтобы поддерживались уличная свобода и гражданское самоуправление, нуждается в том, чтобы его территория могла адаптироваться, модернизироваться, создавать новые источники интереса и удобства, и это, в свою очередь, требует множества постепенных, постоянных, мелких, тесно связанных между собой перемен».

Подобный конфликт эффективного продумывания и реальной жизни заметен и в современных проектах благоустройства. Во многих городах дворы реконструируются согласно единому эстетическому стандарту: появляются одинаковые детские площадки из эко-материалов, типовые скамейки, организованные маршруты движения. Создаются новые жилые комплексы, где продумываются пути из подъезда, до финальной точки, однако место двора уменьшается и часто сокращаются зелёные посадки. Конечно пространство становится более контролируемым и визуально «чистым», однако одновременно теряет часть своей спонтанности. Жители продолжают адаптировать эти пространства под собственные нужды: выносят мебель, используют элементы благоустройства вне предусмотренного сценария.

Здесь хорошо иллюстрируется идея множественности пространства у Дорин Мэсси (2005). Двор в этом смысле не является фиксированной территорией с одной функцией, так как это уже третье кардинальное изменение быта жителей страны за сто лет, которое отражается и на окружении. Он постоянно создаётся заново через движение, память места и повседневное сосуществование разных групп.

Конечно, остаётся ряд изменений окружающей среды, которые были во все времена и, скорей всего, будут: «народные тропы», клумбы, декор и так далее. С точки зрения официального городского дизайна подобные элементы воспринимаются как хаотичные или «неэстетичные», однако именно через них жители присваивают пространство и формируют чувство принадлежности к месту.

Особенно хорошо повседневное производство пространства видно в неформальных маршрутах. Если официальный путь слишком длинный или неудобный, люди прокладывают собственные тропы через газоны, между домами или вдоль заборов. Со временем эти пути становятся настолько устойчивыми, что входят в повседневную карту района и фактически начинают переопределять дворовое пространство, и именно это делает двор живым.

Эта особенность характерна не только России, но и всему миру. Так как путём добавления всего лишь 5-6% новых дорожек можно сократить время пешеходного транзита почти на 30%.

Однако всё чаще дизайнеры дворов и жители приходят к одному и тому же решению: в проекте появляется дополнительная асфальтированная дорожка, проложенная по самому удобному маршруту.

Жители, у которых нет загородного дома, высаживают клумбы во дворе или недалеко от подъезда. Это не только физическая нагрузка, но и прекрасная возможность привнести уют и расширить круг общения.

Но простыми клумбами всё не ограничивается. Иногда это приобретает масштаб, как, например, в одном из дворов Ярославля: там появился «Рождественский сад», созданный не по программам благоустройства, а стараниями жителей. Работать над садом начали с 2004 года. Из обычного двора за 22 года уголок превратился в уникальное место для отдыха и творчества. Даже появились миниатюрные водоёмы.

Люди красят шины под цветочные ограждения, устанавливают самодельные фигуры и детские конструкции.

Во Владимире возник сад с лебедями и «покрышечным» разноцветным зоопарком. Однако три года назад государство повсеместно запретило использование старых автомобильных покрышек в благоустройстве, так как их признали вредными для окружающей среды.

В эту же сферу можно причислить огромный пласт культуры, такой как граффити-картины и муралы, которые, пусть и немного, но делают серые стены более приятными для глаза.

Иногда можно встретить маленькие элементы, которые улучшают качество жизни, например крючки у подъезда, или установка пепельниц рядом с лавочками. Мелочи, но именно они помогают повесить тяжёлый пакет после магазина или не загрязнять окружающее пространство остатками сигарет.

Таким образом, городской двор можно рассматривать как один из ключевых примеров того, как пространство производится через повседневные практики. Несмотря на попытки рационального планирования и стандартизации, двор никогда полностью не совпадает с проектом, который стремится его определить. Он постоянно переосваивается, адаптируется и изменяется жителями. Именно в этой повседневной переработке пространства проявляется устойчивость городской сложности.

В этом смысле исследование городских дворов позволяет увидеть более широкий процесс производства пространства. Город существует не только как результат архитектурного или государственного замысла, но и как совокупность бесконечных повседневных действий, через которые жители постоянно переопределяют и заново создают пространство вокруг себя. И всё изменится, как только сменяться внешние условия.