Введение
Любая игра начинается с договорённости. Игроки соглашаются, что на время партии действуют особые правила, и считают их обязательными, хотя никто их не принуждает. Йохан Хёйзинга в книге «Homo ludens» (1938) назвал отделённое пространство игры магическим кругом: внутри него обычная жизнь приостанавливается и действует другой порядок [Л1; Л5].Там же Хёйзинга различает два способа нарушить игру. Тот, кто не признаёт правил, разрушает сам игровой мир. Шулер же нарушает правила тайно и продолжает делать вид, что играет, а значит, по-своему признаёт круг. Поэтому, замечает Хёйзинга, к шулеру игроки относятся снисходительнее, чем к разрушителю [Л1]. Вслед за ним это различение развивали Роже Кайуа и канадский философ Бернард Сьютс [Л2; Л3].Из этого следует парадокс: обманщик оказывается частью игры, а не её противником. Работа проверяет этот парадокс на материале доцифровых игр в кости и в карты: что именно делает шулер, на что он опирается и как на него отвечают игроки и общество.
Ключевой вопрос
Почему шулер, нарушая правила, остаётся внутри игры — и что обман показывает о самой природе игры?
Шулерство живёт за счёт игры и не может существовать без неё. Обман срабатывает, только пока все остальные соблюдают правила и верят в честность партии. Поэтому шулер заинтересован в целости круга больше всех, его инструменты и поведение подражают честной игре, а общество отвечает на обман не запретом игр, а укреплением круга. Настоящая угроза для игры — не шулер, а тот, кто опрокидывает стол.
Принцип отбора
Основа работы — философия игры: Хёйзинга, Кайуа и Сьютс. В центре внимания — игры в кости и в карты: в них исход зависит от случая и скрытой информации, а ставки делают обман выгодным. Хронологические границы — от античности до конца XIX века, то есть эпоха, когда случай и правила держались на вещах и людях, а не на программе. Иллюстрации двух видов: фотографии самих игровых предметов (костей, карт) и изображения сцен игры и обмана. Все они хранятся в музейных собраниях и опубликованы на сайтах музеев. Изображения не доказывают тезисы, а показывают, как описанные философами отношения выглядели в вещах и в жизни.
Круг: на чём держится игра
Игра существует не в костях и картах, а в согласии игроков считать её правила обязательными.
Хёйзинга описывает игру как свободное занятие, которое происходит в особом месте и времени и подчиняется правилам, абсолютно обязательным внутри игры [Л1]. В этом определении есть странность. Правила игры ничем не подкреплены: за ними не стоит ни закон, ни необходимость. Ничто не мешает перевернуть кость рукой или заглянуть в чужие карты, кроме согласия самих игроков этого не делать.Бернард Сьютс в книге «Кузнечик» (1978) сделал эту странность основой определения: играть в игру — значит добровольно пытаться преодолеть ненужные препятствия [Л3]. В обычной жизни намеренно усложнять себе путь к цели бессмысленно, в игре же именно в этом и состоит смысл. Состояние, в котором человек принимает правила только потому, что они делают игру возможной, Сьютс назвал игровой установкой (lusory attitude) [Л3]. Магический круг Хёйзинги и игровая установка Сьютса описывают одно и то же с двух сторон: снаружи — границу, изнутри — согласие, которое её держит.
Два героя Троянской войны склонились над игрой; надписи у их губ называют выпавшие очки: у Ахилла «четыре», у Аякса «три» [И2]. Вокруг идёт война, но внутри круга важны только доска и слово игрока, которое другой принимает на веру.
Роже Кайуа разделил игры на четыре класса: агон (состязание), алеа (случай), мимикрию (подражание) и илинкс (головокружение) [Л2]. Игры в кости — чистая алеа: игрок не влияет на исход и полагается на судьбу. В такой игре справедливость означает не равенство сил или умения, а равенство перед случаем: каждая грань должна выпадать одинаково для всех. Карточные игры добавляют ещё одно условие — равенство незнания: никто не видит чужих карт.


Римская кость из Кайруэнта уже устроена по тому же правилу, что и современная: сумма противоположных граней равна семи [И4]. Колода из Клойстерс — единственная известная полная колода расписных игральных карт XV века; масти в ней охотничьи: рожки, ошейники, поводки и петли [И5]. И кость, и карта превращаются в игровые предметы только тогда, когда игроки договариваются, что грани равны, а рубашка ничего не говорит.
Из этого следует главное для всего исследования. Игра не способна сама себя защитить: её правила существуют, пока их соблюдают. Пока игра идёт на орехи, такая хрупкость никому не мешает. Но стоит появиться ставке, которую можно унести за пределы круга, как у кого-то появляется причина притвориться, что он всё ещё играет.
Венский музей называет эту картину нарисованной энциклопедией игр без нравоучительного подтекста [И3]. Десятки детских игр соседствуют на одной площади, и у каждой свой круг. Ставок здесь нет — а значит, нет и смысла жульничать.
Правила игры существуют до тех пор, пока их соблюдают.
Магический круг держится на доверии: в играх случая — на вере в честность броска и тайну чужих карт. Ставка делает это доверие дорогим и уязвимым.
Крап: чего хочет шулер
Шулер хочет выигрыша без игры — но его выигрыш возможен только потому, что остальные играют честно.
Сьютс различает три фигуры, которые отклоняются от нормальной игры [Л3]. Пустой игрок (trifler) соблюдает правила, но не стремится победить. Шулер (cheat) стремится победить, но не соблюдает правил. Разрушитель (spoilsport) не принимает ни правил, ни цели. Шулер в этой схеме занимает особое место: он единственный, кому победа важнее самой игры.Но что такое победа в игре? Это преодоление тех самых ненужных препятствий, которые шулер обходит. Получается, что он присваивает себе знак победы, а не саму победу. В игре на орехи такой знак ничего не стоит. В азартной игре за ним стоят настоящие деньги, и именно здесь шулер появляется как ремесло. Он приходит за тем, что лежит на столе, а не за тем, что происходит на нём.
В каталоге музея она описана двумя словами: «утяжелённая кость» [И6]. Снаружи это обычный кубик, отличие спрятано внутри — в смещённом центре тяжести.
У этой ситуации есть точная философская аналогия. Иммануил Кант в «Основоположении к метафизике нравов» (1785) разбирает ложное обещание: если бы каждый, оказавшись в затруднении, давал обещания, не собираясь их исполнять, обещаниям перестали бы верить, и обман стал бы невозможен [Л4]. С шулерством то же самое. Если бы все кости были утяжелены, никто не стал бы играть на деньги, и шулер остался бы без добычи. Шулер всегда исключение, и его выгода целиком зависит от того, что остальные играют честно.Отсюда и главное свойство шулерских инструментов: они не могут быть чуждыми игре. Любой посторонний предмет за столом сразу заметят. Поэтому орудие шулера — это та же кость или карта, испорченная изнутри: точная копия честной вещи, которая противоречит её смыслу. Такие вещи называют крапом: тайная метка на карте или тайный груз в кости превращает случай в знание, доступное одному.
Сет из 24 костей размером около полусантиметра нашли на берегу Темзы в металлической кормушке для птиц [И9]. У трёх костей только цифры от одного до трёх, у трёх — только от четырёх до шести; в остальные, как показал рентген, влиты капли ртути, и они падают на одни и те же грани [И7]. В Лондоне такие кости называли «фулхэмами» — вероятно, по приречной деревне Фулхэм, славившейся шулерами [И8; Л7].
Набор из Темзы показывает ещё одну сторону дела. Кости с повторяющимися цифрами даже не прячут обман внутри: они рассчитаны на то, что игрок смотрит на верхнюю грань и не переворачивает кость. Проверить кость посреди партии — значит публично усомниться в партнёре и тем самым надломить круг. Шулер пользуется игровой установкой своих жертв: они берегут игру и потому не проверяют.
Если бы жульничали все, шулерам не с кем было бы играть.
Шулер паразитирует на чужой честности. Его инструмент — точная копия игровой вещи, а его успех зависит от того, насколько прочен круг вокруг него.
Маска: шулер изображает игрока












