Иногда не видные глазу кандалы оказываются куда тяжелее чугунных. Иногда чугунной становится душа. Иногда за этим следует её переплавка на пуговицы, монеты и прочее. Из какого материала состоит чувство скованности, и как оно влияет на на своего хозяина и раба одновременно?
Что порождает внутреннюю скованность? Скованность — это синоним нерешительности, или между этими понятиями есть существенная разница? Какова природа нерешительности? Это результат воздействия окружения или врождённое свойство? Как это проявляется? Двоякая природа скованности становится центральной темой работы.
Представленные ниже произведения показывают, что даже при схожем контексте скованность проявляется совершенно по-разному. Один и тот же сюжет и даже одно и тоже чувство находят совершенно разное художественное исполнение. В связи с этим рубрикация по «оттенкам» исследуемого душевного состояния видится невозможной. Было решено поделить работы по условному критерию, а именно по буквальности, с которой изображается скованность. Исследование начинается с изображения картин рабства и эксплуатации в самом прямом смысле этого слова и переходит к несвободе внутренней.
Оковы материальные
Илья Ефимович Репин, «Бурлаки на Волге», 1873
В лицах бурлаков несложно считать обреченность, усталость, обездвиженную ненависть. Однако именно скованность, невозможность совершить некое действие проявляется прежде всего в самом факте их эксплуатации.
Винсент Ван Гог, «Прогулка заключенных», 1890 г.
На известной картине Ван Гога осбтановка несколько другая. Перед зрителем не рабы, но преступники. Их движение по кругу символизирует безысходность и невозможность противостоять сложившийся реальности, стены которой давят со всех сторон. В угрюмости заключенных видится холодное отчаяние от осознания тех реалий, в которых они оказались. Именно условия их существования, пойти против которых не представляется возможным, становятся ограничивающим фактором.
Якоб Йорданс, «Одиссей в плену Полифема», 1635 г.
Одиссей так же оказывается пленён буквально. Однако образ великана Полифема можно трактовать как воплощение запрета. Циклоп — это одноглазое нельзя, охраняющее выход из пещеры к миру. Лаэртид же становится символом противостояния действительности, желания побороть робость, которая в противном случае может его съесть.
Жан Жорж Вибер, «Гулливер и Лилипуты», XIX в.
Продолжая разговор о великанах, можно вспомнить и Гулливера. Здесь несвобода снова представляется исключительно физической. Он опутан лилипутами, но спит в совершенно расслабленной позе. По пробуждении он, конечно, немного испугается, однако ни смирятся, ни робеть не станет. В данном случае гигантизм можно трактовать как самостоятельность и независимость от мелких, «лилипутских» факторов, стремящихся контролировать человека.
Питер Поль Рубенс, «Прометей прикованный», 1612 г.
Здесь скованность сопряжена с невыносимыми муками. И это можно перенести и на внутреннюю нерешительность, которая иногда ощущается субъектом с так остро, как если бы хищные птицы пожирали его плоть. Однако сам Прометей находится в максимально напряженной позе и не демонстрирует никакого смирения. Наказанный за своенравие, титан всё равно отказывается мириться со страданием, на которое он обречён.
Дирк Ван Бюрбен, «Прометей закованный Вулканом», 1606 г.
Здесь во взгляде Прометея видится внезапное осознания всего предстоящего ужаса. Именно воображение порой и становится главной оковой для духа. При мысли о возможных последствиях того или иного действия человек пугается и бросает свой замысел.
Лука Джордано, «Прометей», 1660 г.
Гюстав Моро, «Прометей», 1868 и 1869 г.
Прометей Гюстава Моро обыгран совсем иначе. Он словно философ-стоик мужественно терпит страдания, не замечая грифа, уже вспоровшего ему бок. В каком-то смысле такое смирение — уже проявление скованности внутренней. Невозможность противостоять судьбе делает любое сопротивление бессмысленным. В качестве промежуточного вывода хочется отменить, что, при делении скованности на физическую и мысленную, и первая и вторая могут порождать как противостояние телом и духом, так и покорное смирение.
Микеланджело Буонарроти, «Скованный раб», «Умирающий раб», 1513–1516 гг.
Микеланджело Буонарроти, «Пробуждающийся раб», «Бородатый раб», 1530 г.
«Незаконченность» данных работ Микеланджело придаёт им особую выразительность. Напряженные мускулистые тела словно пытаются вырваться из каменной неподвижности. И в то же время оказывается, что их противящееся оковам тело и глыба, из которой то хочет вырваться, сделаны из одного материала. Так и внутренняя несвобода и попытка ей противостоять порой имеют общую природу — они порождены разумом.
Микеланджело Буонарроти, «Юный раб», «Атлас», 1525–1530 гг.
Груз, удерживаемый Атласом можно сопоставить с невидимыми стенами, давящими на личность. Чувство ответственности, будто бы на твоих плечах держится всё небо, может стать ещё одни источником самоограничения. В конечном счёте оно тоже сводится к страху, боязни за последствия.
Неизвестный художник, «Одиссей и сирены», 480-470 г. до н. э.
В этом эпизоде Одиссей становится примером самоограничения. Зная об опасности, он сам приказывает себя связать. Так и человек иногда вынужден себя ограничивать ввиду видимой или мнимой угрозы.
Джон Уильям Уотерхаус, «Улисс и сирены», 1891 г.
Уильям Блейк, «Иерусалим. Эманация Гиганта Альбиона», XIX в.
Здесь металлическая цепочка кажется условной. Скованность и безысходность проявляются в позе и в гипертрофированных, словно навеки застывших в таком напряжении, мускулах.
Оковы невидимые
Тициан Вечеллио, «Наказание Сизифа», 1549 г.
Другой мифологический персонаж — Сизиф — кажется не менее обречённым чем Атлант. В его наказании снова прослеживается мотив цикличности. Он, подобно заключенным в тюрьме, идущим по кругу, из разу в раз тащит свой груз. Возможно, чувство собственной скованности, тесно сопряжено с ощущением замкнутости временной цепи, кругом за кругом оплетающей жертву.
Франц Фон Штукк, «Сизиф», 1920 г.
Оноре Домье, «Прачки», 1862 г.
Подобно Сизифу, в немой суровости, трудятся и прачки. Их работа становится путём не к свободе, а к заточению в однообразии дней.
Винсент Ван Гог, «Едоки картофеля», 1885 г.
Винсент Ван Гог, «Портрет мадмуазель Раву», 1890 г
Внутренняя скованность здесь кажется более безобидной. Скромно сидящая девушка кажется не может решиться что-то рассказать. Это может даже выглядеть мило, однако иногда за этим прячется внутренний кошмар, порождённый страхами и опасениями.
Эдвард Мунк, «Голова мужчины в волосах женщины», 1896 г.
Связанность образуется и между двумя персонами, которые иногда, сами того не замечая, становятся рабовладельцами друг друга. Волосы девушки практически завязываются в петлю на шее. Во взгляде мужчины не видится попытки сбежать, спастись. Скорее там читается непонимание, слепота к выходу, обрекающая на несчастье.
Эдвард Мунк, «Глаза в глаза», 1900 г.
Каждое из лиц пытается найти ответ на свои вопросы и опасения в глазах другого. Но и там, кажется, видна та же неуверенность. Композиция картины статична, и аналогичным образом и её персонажи оказываются застывшими в нерешительности.
Эдвард Мунк, «Зависть», 1895 г.
Здесь нерешительность становится злой. Лицо на переднем плане явно не против высказать или может даже подраться, однако зашкаливающая ненависть его будто бы обездвижила.
Михаил Врубель, «Демон сидящий», 1890 г.
Огюст Роден, «В глубоких раздумьях», 1904 г.
Если в скульптурах Микеланджело камень как бы обрамлял тела, заключая их с вои тиски, то в данном случае создаётся ощущение, что присутствуют некие невидимые границы, заставляющие фигуры сгибаться в неудобных позах.
Огюст Роден, «Тень», 1904 г
Тело юноши напряжено, словно готово сопротивляться некому грузу, однако лицо выражает расслабленную обречённость. Быть может, сгорбившаяся «тень» — это то, что остаётся от личности, потерявшей свою свободу.
Итог
Робость и нерешительность становятся источниками внутренней несвободы. Вместе в тем в смиренное уныние могут погрузить и внешние факторы, воплощающиеся как в настоящих цепях, так и в других людях. Бунт и сопротивление — единственное, что может спасти от окончательного онемения воли, в не зависимости от рациональности и практичности такого решения. Смирение в данном контексте обрекает на вечное проигрывание одной и той же истории, желание сбежать из которой подавляется страхами, а иногда и самой судьбой.
Проект
В представленном ниже зине мне хотелось отобразить ощущение зацикленности и безысходности, внутреннюю скованность, порождённую страхами и интуициями, с помощью языка и вёрстки. С каждой страницей текст становится расположен всё менее и менее удобно, подражая скульптуре, согнувшейся под гнётом сил ей неподвластных.
