Сравнение звуковых ландшафтов Москвы и Санкт-Петербурга

Первая категория — ключевые ноты (keynote sounds) — термин, заимствованный из музыки, где keynote означает тонику, основную тональность, в которой написано произведение. Применительно к звуковому ландшафту ключевые ноты — это те фоновые звуки, которые образуют акустический фундамент среды и настолько привычны для ее обитателей, что часто не осознаются ими. Для приморского города такой ключевой нотой может быть шум прибоя, для промышленного района — гул заводских станков, для мегаполиса — низкочастотный гул автомобильного трафика. Ключевые ноты задают тональность звукового ландшафта, определяют его общий характер, хотя и не обязательно первыми обращают на себя внимание.

Вторая категория — звуковые сигналы (sound signals) — это отчетливо выделяющиеся на фоне ключевых нот звуки, которые несут конкретную информацию и требуют сознательного внимания слушателя. Гудок автомобиля, звонок телефона, объявление по громкой связи, крик ребенка — все это примеры звуковых сигналов, которые по определению находятся на переднем плане акустического восприятия. В отличие от ключевых нот, которые образуют непрерывный или квазинепрерывный фон, звуковые сигналы дискретны, локализованы во времени и пространстве и обладают явным семантическим содержанием.

Третья категория — звуковые маркеры (soundmarks) — термин, образованный по аналогии с landmarks (визуальными ориентирами), обозначает звуки, уникальные для данного сообщества, обладающие культурной, исторической или эстетической ценностью и заслуживающие сохранения. Бой курантов на Спасской башне, выстрел пушки Петропавловской крепости, звон колоколов Исаакиевского собора — все это звуковые маркеры Москвы и Петербурга соответственно, звуки, которые не просто информируют о времени или событии, но служат акустическими символами городов, неотъемлемой частью их идентичности.

Hi-fi (high fidelity — высокая точность воспроизведения) звуковая среда характеризуется низким уровнем фонового шума и хорошей слышимостью отдельных звуков, что позволяет слушателю различать тонкие акустические детали и воспринимать звуки в их пространственной перспективе. Такая среда типична для сельской местности или для городских пространств в ночное время.

Напротив, lo-fi (low fidelity — низкая точность) среда отличается высоким уровнем постоянного фонового шума, который маскирует отдельные звуки, лишает их пространственной определенности и создает ощущение акустической перегруженности. Современные мегаполисы, по мнению Шейфера, движутся в сторону все более lo-fi звуковой среды, что ведет к «акустической глухоте» горожан — снижению способности различать и интерпретировать звуки окружающей среды.

Ключевые ноты (keynote sounds) — доминирующий фоновый звук или совокупность фоновых звуков, определяющих общую тональность городской среды. Для каждого города и для различных районов внутри него будет определен характер ключевых нот, их частотный диапазон, громкость, временная динамика. Особое внимание будет уделено различиям в транспортном шуме, который для большинства городских территорий является основной ключевой нотой, однако его конкретные характеристики могут существенно различаться в зависимости от типа застройки, ширины улиц, состава транспортного потока.

Звуковые сигналы (sound signals) — типичные для данного города дискретные звуки, выделяющиеся на фоне ключевых нот. Сюда относятся сигналы автомобилей, звонки общественного транспорта, объявления в метро, голоса уличных торговцев и исполнителей, звуки строек, сирены экстренных служб. Важным аспектом анализа будет сравнение частоты и интенсивности звуковых сигналов в двух городах, что может служить индикатором общего уровня «акустической агрессивности» среды.

Звуковые маркеры (soundmarks) — уникальные для Москвы и Петербурга акустические символы, обладающие культурной и исторической значимостью. Выявление и описание таких маркеров позволит оценить вклад историко-культурного наследия в звуковую идентичность каждого из городов.

Соотношение геофонии, биофонии и антропофонии — баланс между звуками неживой природы, живой природы и человеческой деятельности. Этот параметр позволит количественно оценить степень «природности» или «урбанизированности» звукового ландшафта и сравнить города по данному показателю.

Hi-fi / lo-fi баланс — соотношение между периодами и зонами высокой и низкой акустической точности. Этот параметр тесно связан с восприятием городской среды как «комфортной» или «стрессовой» в акустическом отношении и может служить важным индикатором качества звуковой среды.

Темп и ритм звукового ландшафта — временные характеристики акустической среды, включая плотность звуковых событий в единицу времени, регулярность или нерегулярность их чередования, наличие и продолжительность периодов тишины. Этот параметр имеет прямое отношение к исходному тезису исследования о различном темпе жизни двух столиц.

Пространственное распределение звуков — то, как звук распространяется и воспринимается в различных типах городских пространств: на открытых площадях и в узких переулках, вблизи воды и в глубине жилых кварталов, в исторической застройке и в районах современной высотной архитектуры. Этот параметр особенно важен при сравнении Москвы и Петербурга, учитывая принципиально различный характер застройки двух городов.

Во-первых, высокая доля грузового транспорта и большегрузных фур, следующих транзитом через город или обслуживающих бесчисленные стройки, добавляет в общую акустическую картину мощные низкочастотные составляющие — тот самый инфразвуковой гул, который не столько слышится ушами, сколько ощущается всем телом как вибрация.

Во-вторых, плотная высотная застройка многих районов создает эффект «акустического каньона»: звук, отражаясь от стен многоэтажных зданий, многократно усиливается и приобретает характерное гулкое эхо, отсутствующее в городах с менее плотной или менее высокой застройкой.

В-третьих, московская манера вождения — более агрессивная, с частыми ускорениями и торможениями, с активным использованием звуковых сигналов — добавляет в транспортный шум дополнительные высокочастотные всплески, делающие его менее монотонным и более стрессогенным, чем, скажем, ровный гул автострады.

К числу современных звуковых маркеров можно отнести ритмичный перестук колес «Аэроэкспресса», курсирующего между центром и аэропортами, — звук, символизирующий мобильность и деловую активность столицы. Своеобразным звуковым маркером нового времени стала и музыка, звучащая из многочисленных уличных кафе и ресторанов в теплое время года, — от джаза и лаунжа до поп-музыки и русского шансона, создающая пестрый, эклектичный музыкальный фон, который накладывается на прочие акустические слои, придавая московским улицам дополнительное измерение — измерение развлекающее, гедонистическое, характерное для города, живущего под знаком потребления и удовольствия.

Сирены экстренных служб, звуки строек, объявления на вокзалах и в метро присутствуют, но общая плотность дискретных звуковых сигналов в Петербурге ниже, что создает эффект более «просторной», менее насыщенной звуковой среды, где каждый сигнал слышен отчетливее, не будучи погребен под массой других, конкурирующих с ним сигналов. Это, в свою очередь, влияет на восприятие: в Петербурге звук сирены или гудка воспринимается как событие, тогда как в Москве — как элемент фона, одно из многих акустических впечатлений, быстро сменяющих друг друга и не оставляющих следа в сознании.

Особую категорию звуковых сигналов в Петербурге составляют звуки, связанные с водным транспортом: гудки прогулочных катеров и речных трамвайчиков, курсирующих по Неве и каналам в туристический сезон; мощные басовитые гудки грузовых судов, следующих по Неве в Ладожское озеро; предупредительные сигналы разводящихся мостов — тот характерный, немного тревожный звук, что в период белых ночей становится одним из главных акустических событий в центре города. Эти водные сигналы, чуждые сухопутной Москве, придают петербургскому звуковому ландшафту дополнительное измерение, делают его более многомерным, ассоциативно богатым.

Другой звуковой маркер — колокольный звон Исаакиевского собора, одного из крупнейших храмов России, чьи колокола обладают уникальным тембром, узнаваемым на фоне любого другого колокольного звона. Звон колоколов Петропавловского собора, Смольного собора, Казанского собора, многочисленных церквей и монастырей города составляет целую палитру сакральных звуков, каждый из которых обладает собственной акустической индивидуальностью.

К числу уникальных петербургских звуковых маркеров относится и цокот копыт по брусчатке Дворцовой площади и прилегающих улиц — звук, анахроничный для XXI века, но бережно сохраняемый в историческом центре города благодаря конным экипажам, катающим туристов. Этот звук — живое акустическое воспоминание о дореволюционном Петербурге, о временах извозчиков и конки, — выполняет важную функцию поддержания исторической акустической идентичности города, той самой, что Шейфер назвал бы «звуковым наследием», подлежащим охране наравне с архитектурными памятниками.

Сюда же можно отнести и звук разводящихся мостов — тяжелый, скрежещущий, сопровождаемый предупредительными сигналами и голосом из громкоговорителя, — звук, ставший одним из самых узнаваемых акустических символов Петербурга, его «звуковой открыткой», растиражированной в фильмах, песнях и рекламных роликах.

Причин тому несколько: во-первых, обилие водных пространств, которые не только сами производят звук, но и модифицируют распространение прочих звуков; во-вторых, меньшая плотность антропогенного шума, не заглушающего природные звуки так тотально, как в Москве; в-третьих, особое отношение петербуржцев к городским паркам и садам — Летнему саду, Михайловскому саду, Александровскому парку, — которые поддерживаются в состоянии, близком к естественному, и служат резервуарами геофонических и биофонических звуков в самом сердце города.

Биофоническая составляющая — пение птиц, жужжание насекомых, голоса домашних и диких животных — также более заметна в Петербурге, чем в Москве. Чайки, чьи пронзительные крики стали одним из акустических символов города, гнездятся прямо в центре, на крышах зданий и набережных; их голоса, звучащие над Невой и каналами, вносят в городской звуковой ландшафт ту ноту дикой, неодомашненной природы, которая в Москве почти полностью отсутствует. В парках и садах Петербурга, особенно в утренние часы, птичье пение образует богатую, многоголосую фактуру, не заглушаемую, а лишь слегка приглушаемую отдаленным транспортным шумом. Любопытно отметить и присутствие в Петербурге ласточек и стрижей, гнездящихся под карнизами исторических зданий, — их стремительный полет сопровождается характерным высокочастотным свистом, добавляющим в летнюю акустическую картину еще один узнаваемый штрих.

Hi-fi / lo-fi баланс петербургского звукового ландшафта может быть охарактеризован как промежуточный, со значительными зонами, приближающимися к hi-fi состоянию. На набережных Невы, особенно в вечернее и ночное время, когда транспортный поток ослабевает, складывается уникальная акустическая ситуация: отдельные звуки — плеск волны о гранитный парапет, далекий гудок судна, крик чайки, шаги редкого прохожего, звон колоколов отдаленного собора — слышны с кристальной ясностью, каждый в своей пространственной нише, без взаимного заглушения и наложения. Эта способность петербургского звукового ландшафта к «прозрачности», к сохранению акустической различимости даже при наличии множественных источников звука, составляет одно из его главных отличий от московского и один из основных ресурсов его эстетической привлекательности. В то же время на оживленных транспортных артериях — Невском, Лиговском, Московском проспектах — звуковая среда приближается к lo-fi состоянию, хотя и не достигает московских показателей плотности и агрессивности.

Темп и ритм петербургского звукового ландшафта ощущаются как более размеренные, менее синкопированные, с более плавными переходами между акустическими событиями и более продолжительными периодами относительной тишины. Это различие в темпе и ритме — предмет нашего исходного тезиса — имеет под собой объективные основания, связанные с различиями в плотности застройки, интенсивности транспортных потоков, характере экономической активности и даже в преобладающем психологическом типе жителей.

При всем очевидном контрасте между акустическими средами Москвы и Санкт-Петербурга, было бы упрощением видеть лишь различия, игнорируя то общее, что неизбежно присуще двум крупнейшим мегаполисам одной страны, объединенным общностью исторической судьбы, экономического уклада и культурного контекста. Сходства эти, подчас менее заметные на поверхностный взгляд, но отчетливо выявляемые при систематическом сопоставлении по критериям, выработанным во второй главе, образуют тот фундамент, на котором различия двух столиц проступают особенно рельефно.

Первое и наиболее фундаментальное сходство заключается в безусловном доминировании антропофонической составляющей над геофонической и биофонической в обоих городах. И Москва, и Петербург суть творения человеческой цивилизации, и их звуковые ландшафты несут на себе неизгладимую печать человеческой деятельности: транспорт, строительство, промышленность, коммунальное хозяйство, речь, музыка — все эти антропогенные звуки формируют основу акустической среды, в которой природные звуки оказываются на периферии или в специально отведенных резервациях — парках, садах, акваториях. Даже в относительно «тихом» Петербурге доля антропофонических звуков в общей акустической картине значительно превышает половину на большей части городской территории, и в этом смысле обе столицы принадлежат к одному типу звуковой среды — урбанистическому, индустриально-постиндустриальному, — радикально отличному от звуковых ландшафтов сельской местности или дикой природы.

Второе сходство касается роли транспортного шума как основной ключевой ноты на значительной части территории обоих городов. Несмотря на различия в интенсивности и характере этого шума, он является тем акустическим фундаментом, на который наслаиваются все прочие звуки, — разница лишь в том, что в Москве этот фундамент толще и массивнее, а в Петербурге — тоньше и проницаемее для иных звуковых слоев. Автомобильный трафик — главный источник этого шума в обеих столицах, и его суточная и недельная динамика подчиняется сходным закономерностям: пиковые нагрузки в утренние и вечерние часы будних дней, спад интенсивности в ночное время и в выходные, сезонные колебания, связанные с периодами отпусков и каникул. Эта общая ритмическая структура транспортного шума, определяемая социальными ритмами труда и отдыха, едина для Москвы и Петербурга и составляет один из базовых элементов их акустического сходства.

Третье сходство обнаруживается при анализе звуковых маркеров обеих столиц — тех уникальных звуков, что служат акустическими символами городов. И в Москве, и в Петербурге среди звуковых маркеров важнейшее место занимают колокольные звоны — наследие православной традиции, объединяющей оба города. Бой курантов на Спасской башне и колокольный звон Исаакиевского собора, звонницы Кремля и Петропавловской крепости — все это различные инструментовки одного и того же культурного архетипа, восходящего к средневековой традиции колокольного звона как средства структурирования времени и пространства. Точно так же в обоих городах присутствуют официальные звуковые сигналы, отмечающие время (куранты — в Москве, пушечный выстрел — в Петербурге), и эта функция акустической хронометрии, уходящая корнями в доиндустриальную эпоху, сохраняется в обеих столицах вопреки тому, что сегодня у каждого горожанина есть наручные часы и смартфон. Звуковые маркеры времени — архаика, ставшая традицией, и в этой традиции Москва и Петербург едины.

Четвертое сходство лежит в области пространственного распределения звуков: в обоих городах существуют резкие контрасты между акустически напряженными территориями (транспортные коридоры, центральные магистрали, площади с интенсивным движением) и акустически спокойными зонами (парки, дворы, набережные в ночные часы). Эта контрастность, это чередование «громких» и «тихих» пространств составляет характерную черту звукового ландшафта крупного города вообще, и обе российские столицы в полной мере ей соответствуют. Более того, в обоих городах можно наблюдать феномен «акустических убежищ» — мест, где уровень шума значительно ниже, чем в окружающей застройке, и где человек может восстановиться после акустического стресса. В Москве это дворы-колодцы и крупные парки, в Петербурге — дворы-колодцы, парки, набережные Невы в малолюдные часы, — и хотя конкретная архитектоника этих убежищ различна, сама их функция в звуковом ландшафте идентична.

Пятое сходство касается сезонной динамики звуковых ландшафтов. И Москва, и Петербург расположены в средней полосе России, с ее выраженной сменой времен года, и эта смена накладывает характерный отпечаток на акустическую среду. Летом звуковой ландшафт обоих городов обогащается биофоническими компонентами (пение птиц, жужжание насекомых) и дополнительными антропофоническими звуками, связанными с уличной активностью (музыка из кафе, голоса прохожих, звуки уличных представлений). Зимой биофоническая составляющая редуцируется почти до нуля, но появляется специфический геофонический компонент — скрип снега под ногами, шум снегоуборочной техники, — а транспортный шум приобретает иные акустические характеристики из-за снежного покрова, поглощающего часть звуковой энергии. Эта сезонная динамика, определяемая климатическими факторами, едина для обеих столиц и составляет еще один пласт их акустического сходства.

Шестое сходство обнаруживается в области акустической экологии: оба города сталкиваются с проблемой шумового загрязнения, превышающего санитарные нормы на значительной части территории, и оба вынуждены искать пути ее решения. Шумозащитные экраны вдоль магистралей, звукоизолирующие стеклопакеты в новых зданиях, ограничения на проведение строительных работ в ночное время — эти и другие меры по снижению акустической нагрузки применяются и в Москве, и в Петербурге, хотя и с разной степенью эффективности. Само наличие этой проблемы и осознание ее городскими властями и сообществами сближает две столицы, помещая их в общий контекст современных мегаполисов, ищущих баланс между экономическим развитием и акустическим комфортом жителей.

Наконец, седьмое сходство лежит в области восприятия звуковых ландшафтов их обитателями. И москвичи, и петербуржцы проявляют высокую степень адаптации к звуковой среде своих городов — ту самую «акустическую глухоту», о которой писал Шейфер, — то есть способность не замечать фоновый шум, ставший привычным, и фокусировать внимание на значимых звуковых сигналах. Этот механизм перцептивной адаптации универсален и не зависит от конкретных характеристик звуковой среды: житель Москвы так же не слышит гула Садового кольца, как житель Петербурга — плеска Невы, и лишь при смене обстановки, при попадании в иной звуковой ландшафт эта адаптация дает сбой, обнажая акустическую специфику каждого города.

Различия между звуковыми ландшафтами Москвы и Санкт-Петербурга, выявляемые при систематическом сравнении по выработанным критериям, оказываются многообразными и глубокими, охватывающими как объективные физические параметры акустической среды, так и субъективные особенности ее восприятия, и в своей совокупности они подтверждают интуитивное ощущение двух городов как носителей принципиально разной акустической идентичности.

Первое и наиболее очевидное различие касается общего уровня шума и его частотных характеристик. Москва, как более крупный, более плотно заселенный и более экономически активный мегаполис, генерирует существенно большую акустическую нагрузку на единицу городской территории. Усредненный уровень шума в центральных районах Москвы в дневное время может на 5–10 децибел превышать аналогичный показатель для Петербурга, что, учитывая логарифмическую природу децибельной шкалы, означает разницу в субъективно воспринимаемой громкости в полтора-два раза. Еще более существенны различия в спектральном составе шума: в московском звуковом ландшафте значительно выше доля низкочастотных составляющих (инфразвука и басовых частот), порождаемых интенсивным движением грузового транспорта, работой строительной техники и промышленных объектов. Эти низкие частоты, даже не будучи отчетливо слышимыми, оказывают физиологическое воздействие — создают вибрационную нагрузку, способствуют развитию утомления и стресса, — и в этом отношении московский звуковой ландшафт может быть охарактеризован как более агрессивный, более требовательный к адаптационным ресурсам организма.

Второе различие лежит в плоскости hi-fi / lo-fi баланса: петербургский звуковой ландшафт предоставляет слушателю значительно больше возможностей для различения отдельных звуков, для восприятия акустических деталей и нюансов. Если в Москве человек чаще всего погружен в нерасчлененный акустический поток, где отдельные звуки сливаются в общий гул, то в Петербурге звуковая среда в большей части города сохраняет «прозрачность», позволяя вычленять и идентифицировать отдельные источники звука, отслеживать их пространственное положение и перемещение. Это различие имеет не только эстетическое, но и психологическое значение: hi-fi среда способствует более активному, осознанному взаимодействию со звуковым окружением, тогда как lo-fi среда провоцирует защитную реакцию «акустического отключения», притупления слухового внимания.

Третье различие связано с ролью природных, в особенности водных, компонентов в звуковом ландшафте. В Москве вода присутствует в акустической среде весьма ограниченно — Москва-река и Яуза не создают того постоянного водного фона, который характерен для Петербурга с его Невой, многочисленными каналами, близостью Финского залива. Шум воды — журчание, плеск, гул — является одним из наиболее благоприятно воспринимаемых человеком звуков, обладающих успокаивающим, релаксирующим действием и способностью маскировать менее приятные техногенные шумы. Обилие водных звуков в Петербурге создает тот самый эффект «умиротворяющего» городского пространства, который отмечается многими приезжими и который составляет одно из главных преимуществ северной столицы в акустическом измерении. Отсутствие же развитой водной акустической компоненты в Москве (за исключением немногочисленных набережных и парковых прудов) делает ее звуковой ландшафт более сухим, более жестким, лишенным того смягчающего, обволакивающего качества, которое придает звуковой среде присутствие воды.

Четвертое различие касается звуковых сигналов — их количества, характера и социального значения. В Москве плотность звуковых сигналов значительно выше, причем существенную их долю составляют сигналы агрессивные или предупреждающие: автомобильные гудки, сирены, сигналы тревоги, резкие звуки строительной техники. В Петербурге звуковые сигналы менее многочисленны и носят иной характер: среди них большую долю составляют сигналы информационные (гудки судов, сигналы разводки мостов) и эстетически окрашенные (колокольные звоны, музыка уличных исполнителей). Это различие отражает более общее различие в социальной психологии двух городов: более напряженная, конкурентная, «сигнальная» среда Москвы и более созерцательная, «информационная» среда Петербурга.

Пятое различие проявляется в темпе и ритме звукового ландшафта — том самом параметре, который был заявлен во введении как ключевой для проверки исходного тезиса. Московский темп — это темп accelerando, постоянно ускоряющийся, с короткими паузами и резкими сменами динамики; петербургский — темп rubato, допускающий свободные отклонения от строгого метра, с более продолжительными ферматами тишины и более плавными переходами. Московский ритм синкопирован — акценты падают на неожиданные доли, создавая ощущение непредсказуемости, нервозности; петербургский ритм более регулярен, его можно сравнить с размеренным дыханием или с мерным шагом пешехода на набережной — неспешным, но уверенным. Эти различия в темпе и ритме, многократно подтвержденные эмпирическими наблюдениями, имеют под собой объективную основу: более высокая плотность транспортных потоков и пешеходного движения в Москве, более интенсивный ритм экономической активности, большее количество строек и ремонтных работ — все это находит прямое выражение во временной структуре звукового ландшафта.

Шестое различие относится к пространственному распределению звуков и эффектам архитектурной акустики. Радиально-кольцевая планировка Москвы, с ее узкими, часто извилистыми улицами в центре и плотной высотной застройкой по всему городу, создает многочисленные акустические каньоны, в которых звук многократно отражается и усиливается. Линейная, просторная планировка Петербурга, с широкими проспектами и большими площадями, способствует свободному рассеиванию звука без образования стоячих волн и резонансных эффектов. Дворы-колодцы, присутствующие в обоих городах, также акустически различны: московский двор, часто имеющий асимметричную форму и образованный зданиями разной этажности, создает более хаотичную, менее предсказуемую картину отражений звука, чем строгий петербургский колодец с его геометрической правильностью и симметрией. Наконец, обилие водных пространств в Петербурге создает уникальную ситуацию «звуковых коридоров» над водой, не имеющую аналогов в Москве.

Седьмое различие касается удельного веса исторических звуков в общем акустическом балансе. Хотя в обоих городах присутствуют звуковые маркеры, связанные с историей, в Петербурге исторический акустический пласт значительно более выражен и лучше сохранен. Цокот копыт по брусчатке, крики чаек над Невой (звук, ассоциирующийся с морской историей города), корабельные гудки — все это создает эффект акустического «музея под открытым небом», где звуки прошлого продолжают жить наряду со звуками настоящего. В Москве исторические звуки — колокольные звоны, бой курантов — в большей степени изолированы от повседневной звуковой среды, существуют как островки традиции в море современного шума, тогда как в Петербурге они органично вплетены в общую акустическую ткань. Эта разница в сохранности исторического звукового наследия — еще одно свидетельство того, насколько сильно архитектурная и культурная политика города влияет на его звуковой ландшафт: Петербург, сознательно культивирующий свой образ «музея-города», сохраняет и соответствующие звуки, в то время как Москва, устремленная в будущее, легче расстается с акустическим наследием прошлого.

Восьмое различие лежит в области субъективного восприятия звуковых ландшафтов жителями и гостями городов. Исследования, проведенные в рамках проекта НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, показывают, что петербуржцы в целом выше оценивают акустический комфорт своего города и реже жалуются на шум, чем москвичи, несмотря на то что и в Петербурге существуют зоны акустического дискомфорта. Эта разница в восприятии может объясняться не только объективными различиями в уровне шума, но и эффектом «акустических ожиданий»: от Москвы ожидают шума и суеты — и находят их; от Петербурга ожидают тишины и покоя — и, благодаря описанным выше особенностям звукового ландшафта, в значительной степени находят их тоже. Звуковой ландшафт, таким образом, оказывается не только физическим феноменом, но и социокультурным конструктом, формируемым под влиянием коллективных представлений и ожиданий.

Девятое, более тонкое различие связано с тем, что можно назвать «акустическим темпераментом» города — тем трудноуловимым качеством звуковой среды, которое определяет ее эмоциональное воздействие на слушателя. Московский акустический темперамент можно охарактеризовать как холерический или сангвинический — энергичный, напористый, временами агрессивный; петербургский — как меланхолический или флегматический — сдержанный, задумчивый, склонный к рефлексии. Это различие темпераментов проявляется не в каких-то отдельных параметрах, а в общем гештальте звукового ландшафта, в том целостном впечатлении, которое он производит на слушателя и которое с трудом поддается количественному измерению, но безошибочно улавливается каждым, кто провел некоторое время в обоих городах. Именно это различие акустических темпераментов и составляет, возможно, самую глубокую основу того контраста между Москвой и Петербургом, который был заявлен во введении как отправная точка исследования.

Важно подчеркнуть, что выявленные различия не сводятся к простому количественному показателю «Москва громче, Петербург тише», но носят комплексный, структурный характер. Московский звуковой ландшафт — это lo-fi среда с подавленной природной составляющей, жестким частотным спектром, высокой плотностью сигналов и агрессивным ритмическим рисунком. Петербургский звуковой ландшафт — это среда с выраженными hi-fi характеристиками, значительным присутствием геофонических и биофонических компонентов, смягченным частотным спектром и размеренным ритмом. Иными словами, речь идет о двух разных типах городской акустической среды, каждый из которых по-своему взаимодействует с психофизиологическим состоянием человека, формируя различные паттерны слухового поведения и, в конечном счете, различные модусы проживания городской жизни.

Для людей, чувствительных к шуму, страдающих от акустического стресса или ищущих спокойную, созерцательную атмосферу, Петербург в целом представляется более подходящим выбором. Однако и внутри Петербурга существуют градации: наиболее акустически комфортными являются Петроградская сторона (вдали от крупных магистралей), Васильевский остров (особенно его западная, менее освоенная часть), районы, прилегающие к паркам и садам исторического центра. Набережные Невы, особенно в вечернее время, предоставляют уникальный опыт «прозрачной» акустической среды, где отдельные звуки воспринимаются с кристальной ясностью на фоне умеренного водного и ветрового шума. В Москве для акустически чувствительных людей можно рекомендовать районы, прилегающие к крупным паркам: Измайлово, Сокольники, окрестности Битцевского леса и Лосиного Острова, а также тихие дворы в районах старой застройки, удаленные от транспортных магистралей.

Для тех, кто, напротив, ищет энергичной, стимулирующей среды и кому тишина кажется гнетущей, а звуковое разнообразие — необходимым условием психологического комфорта, Москва с ее насыщенным, плотным, постоянно меняющимся звуковым ландшафтом будет более адекватным выбором. Центральные районы Москвы — Тверская, Арбат, Патриаршие пруды, Китай-город — предоставляют максимальную плотность и разнообразие акустических впечатлений, то самое «кипение жизни», которое составляет неотъемлемую часть привлекательности столицы для многих ее жителей и гостей.

Для творческих профессионалов — музыкантов, звукорежиссеров, саунд-дизайнеров, композиторов, работающих в жанре soundscape composition, — Петербург предлагает уникальный ресурс: акустическую среду, богатую природными и историческими звуками, с хорошей различимостью отдельных звуковых событий, что делает ее благодатным материалом для полевых записей и звуковых инсталляций. Недаром именно в Петербурге, а не в Москве, возникли и активно развиваются проекты, связанные с художественным исследованием городской акустической среды. В то же время Москва с ее индустриальными и постиндустриальными звуковыми ландшафтами может представлять интерес для тех звуковых художников, кто работает с техногенной эстетикой, с эстетикой шума и lo-fi.

Для туристов, чья цель — познакомиться с культурным наследием России, Петербург предлагает более целостный, более «аутентичный» акустический опыт, в котором исторические звуки не заглушены современным шумом и воспринимаются как органичная часть городской среды. Исторический центр Петербурга — это в значительной степени сохраненный звуковой ландшафт доиндустриального и раннеиндустриального города, где звон колоколов, цокот копыт и плеск воды создают эффект акустического путешествия во времени. Москва, при всем богатстве ее исторического наследия, такого целостного акустического ансамбля не предоставляет: ее исторические звуки существуют как островки в море современного шума, и для их восприятия требуются определенные усилия, определенная подготовка слушателя.

Для урбанистов, градостроителей и городских планировщиков результаты данного исследования могут послужить материалом для размышлений о роли акустического фактора в формировании городской среды. Опыт Петербурга показывает, что просторная планировка, обилие водных пространств, ограничение высотности застройки и сознательное сохранение исторических звуков способствуют созданию более комфортной, менее стрессогенной акустической среды. Опыт Москвы, при всех его издержках, демонстрирует возможности адаптации к высокому уровню шума и потенциал локальных «акустических убежищ» — дворов, парков, скверов, — способных компенсировать акустическое давление магистралей и площадей. Оптимальная градостроительная стратегия, по-видимому, лежит на пути интеграции лучших сторон обоих подходов: создания просторной, «дышащей» планировки новых районов с обязательным включением водных и зеленых элементов и одновременного формирования сети локальных акустических убежищ в уже сложившейся плотной застройке.