Тело как архив памяти

Что Вы себе представляете, когда слышите слово архив? Может быть, в Вашем воображении сразу всплывает старый фотоаппарат или какая-нибудь коллекция фамильных сервизов, обычно пылящихся на чердаке. Мы привыкли мыслить средства и способы архивации в первую очередь как материальные объекты, в то время как наше тело может выступать уникальным, постоянно трансформирующимся, живым архивом, вокруг которого во многом формируется наша же идентичность.

Если обратиться к одному из самых известных феноменологов, работающих с вопросами телесности, то есть к Мерло-Понти, то можно рассмотреть наше тело не просто как проводник чувственных ощущений, а как уникальную структуру, которая буквально создаёт для нас мир таким, каким мы его себе представляем. Во многом явно вдохновлённый концепциями сенсуалистов, писавших ещё в эпоху Просвещения, Мерло-Понти также считает, что абсолютно все наши знания, не только чувственные, порождены телом, и чем больше вариаций этих первичных ощущений мы создаём, тем шире становится наша уже аналитическая картина мира. То есть мы, люди, не в силах воспринять, а уже тем более осмыслить мир напрямую: любую полученную информацию мы получаем как отклик нашего тела. Сама способность к рефлексии не берётся из ниоткуда, а основана на способности тела обратить свой взор обратно на себя, тем самым позволяя нам иметь абстрактные, комплексные идеи, осмысливая их посредством отличия от наших первичных ощущений, получаемых телом. То есть Мерло-Понти отдаёт заслугу нашего мышления телу, говоря о том, что стоит мыслить тело не как заключённое в мире, а как способ создавать мир вокруг себя, тем самым буквально присваивая его.

Что же вообще можно считать памятью тела? Исследователи Андреас Буллер и Андрей Линченко пишут о том, что любой след, оставляемый на человеческом теле, является уникальным соединением материального отпечатка истории, который трансформируется и поддерживается нами в настоящем, выстраивая уже совершенно возможно новую и уникальную систему представлений о прошлом. Память тела представляется особым уровнем восприятия, который иногда даже может конфликтовать с конвенциональной или исторической хронологией, тем самым помогая осмыслять те или иные события, сохраняя связь между интуитивным бессознательным тела и уже осознанной рефлексией (основанной во многом на нём же).

Джульетта Сингх в книге «No Archive Will Restore You» мыслит архив как необходимую вещь для каждого человека и говорит про него как про возможность поддерживать связь с миром, которую человеку сложно сознательно, то есть рационально выстроить. Но зачастую человек сталкивается с тем, что этот телесный архив оказывается очень хрупким, необтекаемым, вечно грозящимся уколоть и ткнуть в позабытую рану. Если человек позволит себе находиться в гармонии со своим архивом и проявит ту степень чувствительности, позволяющую открывать подобные структуры, то он уже не откажется с ним взаимодействовать.

А Дженнифер А. Ли в своей работе «Producing the Archival Body» рассказывает о телесном включении и включении в целом архиватора как деятеля и работника, собирающего архив. Но ведь человек волей-неволей априорно является хранителем и деятелем порядка своего архива, а значит, мы не можем оставаться безучастными по отношению к нему.

Создавая работу, я уделила большое внимание её практической части и собрала множество анонимных историй реальных людей, на примере которых мы можем проследить, как работают те или иные виды памяти, запечатлённые в теле, и как мы их можем классифицировать. Для себя я разбила все случаи, которые удалось собрать, на 5 категорий, которые бы хотела более узко изучить.

Ханне Лорек в своей книге «Archives of the Body» акцентирует наше внимание на том, что мыслимого, априорно данного нам тела как такового не существует. Любое тело существует только как идея, попадающая в наше сознание, а это значит, что тело есть совокупность как рефлексивного, так и стороннего взгляда, которые и формируют наше восприятие о теле.

В детстве Ангелине в лагере сломали нос, теперь она гордая обладательница выразительного носа с горбинкой. Окружающие часто связывают его с принадлежностью к восточной национальности, тем самым выстраивая вокруг её личности совершенно чужой ареол идентификации. Включаться ли в эти чужие интерпретации человеку, вокруг которого они строятся, — это уже другой вопрос, но вопрос возможности построения таких интерпретаций очевиден.

Бессел ван дер Колк в своей книге «The Body Keeps the Score» уделяет особое внимание способности травмы проникать и оставаться в нашем теле спустя годы после событий, нанёсших нам психологический урон. А Катрин Малабу, дополняя его, говорит о том, что травма, запечатываясь в нашем теле, может формировать новую болезненную, выделившуюся в отдельное существо идентичность, которая будет сопровождать человека, пока он не дистанцируется и не перестанет вовлекаться в травму прошлого, что сделать зачастую практически невозможно, особенно если эта травма осталась зримой на теле в виде нестираемого отпечатка.

Здесь я привожу личную небольшую историю о том, как моё обсессивно-компульсивное расстройство отпечаталось у меня на пальцах. В самые худшие периоды регресса заболевания я каждый день маниакально спиливала ногти под корень до крови, в страхе, что туда может попасть грязь. Прошло много лет с тех пор, как я уже так не делаю, но красные окаймления у края каждой моей ногтевой пластины всё ещё остаются со мной, неизбежно напоминая о моём недуге.

Человек, пожелавший остаться анонимным, делится своими отпечатками самоповреждений. Меня волновал вопрос: как человек перенаправляет свой гнев внутрь себя и приносит ли ему это кратковременное облегчение? Участник исследования пишет о том, что самоповреждения стали интуитивной попыткой уберечь людей, на которых могла быть нацелена агрессия ранее. Выливая поток эмоций на себя же в виде саморазрушения, человек не чувствует облегчения, скорее переполняющую злость сменяет полное опустошение.

Таким образом, мы можем сделать вывод, что главное в работе с травматическим опытом — это снизить разрыв между травматическим событием как таковым и его последующим восприятием самим человеком.

Эдвард Кейси, Ричард Шустерман и Пол Коннертон разбирали способность тела к архивации не только как пассивное хранилище, а осмысляли его в активной позиции выполнения действий, которые сами по себе формируют память. То, как мы сидим или держим ложку, и то, как мы неустанно продолжаем это делать, свидетельствует о прямой вовлечённости тела в формирование и поддержание наших историй. Тело зачастую формирует свой же архив.

Анонимная история. «Ступни»

Когда стукнул пубертат, я резко пошла в рост и вымахала до 178 почти сразу. Выросли и мои ноги. До 41-42 размера. Поиск обуви превращался в безумный квест. Денег у родителей было немного, а обувь приходилось менять чаще обычного — мое плоскостопие ее просо уничтожало.На мой размер в нужном ценовом диапазоне красивой обуви было немного (если она вообще была). И я, как дурочка, принялась хитрить, выбирая чуть более красивую и не очень подходящую мне обувь. Бродила по Локомотиву (так называется в нашем городе рынок с одеждой, на котором нужно стоять на картонке под «ой, да кто на тебя смотрит» от мамы. И искала туфли в школу. И сапоги. Ох, женские сапоги на 42 размер выглядели тогда особенно некрасиво. Теперь я смотрю на свои ноги — двойная косточка, небольшой вальгус, слепленные пальцы и вспоминаю, что когда-то красота мне была важнее удобства. И радуюсь, что сейчас не так.

«Шрам от первого бритья»

Мне было 14, когда волосы на ногах начали смущать. Было стыдно надевать шорты. Дома со мной об этом никто не говорил, так что я просто нашла мамину бритву и решила попробовать побрить ноги. Ситуация осложнялась тем, что у меня уже был большой минус, а в душе я была без очков. Первые движения были осторожными, к потом я осмелела. Раз — оставила первую царапину у щиколотки и даже не почувствовала, два — и содрала кусок кожи так, что по ноге заметно потекла кровь. Теперь каждый раз, когда я вижу этот выпуклый шрам прямо на голени, я вспоминаю тот момент — нетерпение, страх, предвкушение. Ну и ноги брить стало сложнее.

«Есть шрам от капли свинца. Не лёгкие времена для семьи были. Мама была вовлечена в подобие секты религиозной направленности. Они практиковали очищение через отливание. Это когда расплавленный свинец выливают в ёмкость с водой над головой человека. Чем острее форма, тем больше негатива. Этот кусочек заворачивали в белую ткань и говорили положить под подушку.»

«Море» На правом боку у меня есть пятно в виде кляксы, где кожа темнее, чем на остальном теле. Оно со мной было не всегда. Кода я была маленькая, получилось так, что на море я съездила целых три раза за лето. Я очень сильно загарела и часть этого загара так и не сошла. Сейчас, когда я смотрю на это пятно, я вспоминаю о том замечательном лете, проведенном с семьей. Я вспоминаю каменные пляжи Черногории, яркие морские рифы Египта и теплое солнце Занзибара.

«Стихотворный конкурс» В те же 14 в школе проводился стихотворный конкурс, в котором я решила поучаствовать. Лучшие стихи администрация распечатала и вставила в рамки. Неделю эти рамки стояли у учительской и собирали голоса. А потом было награждение, где мне вместе со вторым местом вручили и рамку. Это была вся награда, но даже так я была рада признанию и строгой рамке.Я положила ее в сумку к тяжелым учебникам и шла домой, то и дело опуская руку, чтобы ощупать пластиковый бок рамки. Раз, другой… затем я перебежала дорогу, в сумке что-то хрустнуло. Я быстро засунула руку, проверяя рамку и воткнула себе осколок стекла под кожу безымянного пальца. Теперь каждый раз глядя на полукруглый шрам на правой руке я вспоминаю о стихах и стекле.

У меня на бедре есть малюсенький след, никто так и не знает от чего он появился и в какой именно момент, на него втроём смотрели несколько врачей, когда мне было 14, но никто так и не понял, что это, сказали ничего с этим делать, предположили, что это мог быть укус какого-то насекмого, который остался в итоге шрамом. Глядя на него мне нравится думать о том, что иногда на нашем теле просто появляются следы, следы того, что мы живые, и мы взаимодействуем с природой, это здорово.

История: Мне лет 5-6. Лето. Летние каникулы у дедушки с бабушкой. Я играла с соседской девочкой на улице. Я знала что у неё есть классный самокат и попросила у неё покататься. Я ждала у калитки дома бабушки с дедушкой. Она пошла за самокатом, выкатила его из калитки, поставила посреди переулка и зашла обратно во двор. Я решила подойти к самокату. На полпути я увидела, что девочка не закрыла калитку. Спокойным шагом из калитки показались два алабая, совершенно игнорируя словесные попытки девочки остановить их. Завидев собак, я инстинктивно побежала в безопасное место, но не успела. Дальше я помню обрывками. Как меня тащат собаки. Как несут на руках в дом. Как забирают на скорой. Неизменна только кровь. Повсюду. Мне повезло. Собак вовремя отогнали. Но огромный по меркам маленького ребёнка шрам до сих пор напоминает о том моменте. О моменте бессилия. О моменте страха. … Много лет спустя, я узнала что ни собакам, ни соседям не было никаких последствий. Не было суда. Не было наказания. Тогда ко всему добавилось и чувство несправедливости.

У меня есть пятнышко на глазном яблоке, никто не знает, когда оно там появилось, но его заметили родители, когда мы возвращались из Парижа и я сказала, что мне что-то попало в глаз. Они испугались, меня после приезда быстро повели к окулисту, а там мне сказали, что пятнышко не новое и ничего страшного не означает, но зато тогда я впервые узнала, что у меня проблемы со зрением. Так комично получилось, что это пятнышко до сих пор напоминает мне о той поездке в Париж.

«Жить здорово!»

Мне 18. Моя бабушка очень любила смотреть эту передачу (она восстанавливались после инсульта и почему-то каждый раз когда я за ней присматривала по телевизору была именно эта передача).В очередной раз Малышева серьезно сказала, что женщины должны проводить самопальпацию груди хотя бы раз в месяц. Она показала, как именно нужно перемещать пальцы. Я повторила и в ужасе нащупала в груди ровный шарик. В ужасе я позвонила маме. Мы подождали полный цикл менструации — вдруг лимфоузел? Но шарик из груди упорно никуда не исчезал.Мама повезла меня в онкоцентр, там врач Лобанов (и имя вызывало у меня волнение), тот взял пункцию и запугал меня до ужаса.На следующий день, чтобы забрать результаты пораньше папа выложил почти тысячу (в 2011 году это было для семьи ощутимо), так мы узнали что это «почти точно» не рак. Вроде бы фиброаденома. Потом был месяц ожидания очереди на операцию. Заводили нас туда потоком — группа из десятка женщин с опухолями в груди стояла в живой очереди. Нас конвейером резали. Меня уложили на стол, накрыли простынкой, обкололи местно обезболивающим и принялись резать. Я чувствовала тупые прикосновения, слышала разговоры врача и медсестры. Чтобы отвлечься, начала вспоминать кварки. Истинный, очарованный, верхний, странный… А еще два?.. За две тысячи рублей обещали зашить красивым швом. На постоперационной перевязке я на нервной почве попыталась выяснить у медсестры названия кварков, но по ее лицу было видно, что она подозревает нетипичное действие наркоза. Отвлекая ее, выспросила у нее название духов (так я узнала, что есть духи от Бритни Спирс). Тонкая ниточка косметического шрама неприлично расползлась, и теперь я каждый раз глядя на шрам сожалею, что мы тогда отдали на это деньги и с благодарностью вспоминаю Малышеву.

« Жирная еда»

Мы с подружкой отправились на фестиваль еды в нашем городе — в гости приехали заведения из разных городов и мне приглянулось Екатеринбургское. Они продавали шанежки. Я вообще впервые узнала об их существовании — это традиционные круглые открытые пирожки русской, уральской и сибирской кухни. Повара щедро добавляли в них начинку. Я взяла шанежку, на которой была щедрая порция красной жирной рыбки и творожного сыра. А еще с подружкой напополам мы взяли шанежку с картошкой и говядиной. В очереди мы с удовольствием смотрели, как повара щедро жарят мясо и картошечку на сливочном масле. Оба блюда блестели от жирочка и пахли просто потрясающе. Я съела все с невероятным наслаждением, а через час меня скрутил приступ холецистита.Тогда я еще не знала, что это и просто думала, что у меня нетипичные признаки аппендицита. Проделала тесты из интернета — на аппендицит не похоже. Отложила этот вопрос, а на следующий день лучше мне не стало. Сестра погнала меня на УЗИ и там я узнала, что у меня в желчном четыре камня которые из-за обильной жирности еды пришли в движение и могут закупорить протоки.С маминой стороны у нас вообще есть история проблем с желчным (у бабушки и мамы его удалили, у маминой сестры желчный нашпигован камнями так, что они не могут сдвинутся), но я думала, что пошла в папину родню… Короче говоря, за следующую неделю я выслушала от узисток, эндоскописта, гастроэнтеролога и хирурга, что мне нужно купировать приступ и удалять желчный. У меня был спланирован отпуск — арендованы невозвратные отели, куплены билеты… Но хирург сказал: хотите, чтобы вам желчный удаляли в Таиланде? Я представила себе уровень трат и сложности коммуникации и пошла пробиваться на плановую операцию.Было весело в очередях, потом в городской больнице, а потом с восстановлением (в трех из четырех шрамов мне оставили нитки, которые я потом сама вытаскивала (одну резала мама, потому что там остался целиковый узел, а она медсестра). Теперь гляжу на свой живот, на котором некрасиво расползаются шрамы от лапароскопии и думаю, что несмотря ни на что шанежки были обалденные.

История: Университет. Май. Суббота. Утренняя пара. Самочувствие с самого утра было неопределённым. Казалось, просто крутит живот. Дискомфорт усиливается. Уже к концу пары появляется выбор между «Отпроситься домой» и «Продолжить учиться через дискомфорт». Еду домой. С каждый часом дискомфорт усиливается, постепенно перейдя в боль. К шести вечера понимаю, что нужна скорая. Звоню. Сообщаю симптомы. Оператор уточняет нет ли тошноты. Отвечаю: «Нет». Как только кладу трубку, меня выворачивает. Прибывшая бригада скорой опросила, осмотрела и предложила госпитализацию с подозрением на аппендицит. Соглашаюсь. Состояние стремительно ухудшается. В машине скорой укачивает. Держусь. Дали пакетик на всякий случай. Привезли в приёмное отделение. Жду хирурга. Хирург проводит пальпацию. Диагноз: Аппендицит. Боль усиливается. Через головокружение, тошноту и боль передвигают по коридору сдавая анализы. Определили в палату. Доковыляла до палаты. Легла на койку. Боль усиливается. Операцию назначили на полночь. Жду. Свернулась в позу эмбриона. Приходит другой хирург с аспиранткой. Проводят пальпацию. Боль уже невыносима. Жду. Жду. Жарко. Мокро. Душно. Нет воздуха. Боль агоническая. Появляются мысли о смерти. Терплю. Жду исход. Жизнь покидает тело. Везут на операцию. Боль от введения катетера перекрывается болью в животе. Боль от введения иглы в позвоночник перекрывается болью в животе. Ввели эпидуральную анестезию. Конец. Боли нет. Покой. Жизнь возвращается. Хорошо. Снова шучу, снова разговариваю, снова радостная. Боли нет. Диагноз: Перитонит. … Глядя на шрам, я вспоминаю какой силы физическую боль мне пришлось перенести. Приходит понимание, насколько высок у меня болевой порог. Стала понимать людей, которые страдают от болей. Понимать людей, для которых смерть осталась единственным благом.

У меня на кисти есть шрам, который по форме чисто визуально напоминает «египетский глаз» (Глаз Гора) (как минимум я с детства его так называю). А вот история у него максимально бытовая и по-детски сумбурная: мама стригла ногти на ногах острыми ножницами, а я в этот момент потянулась мимо неё к тумбочке за книжкой. Одно неловкое движение …и случайный порез превратился в постоянный «символичный» отпечаток на коже.

Энид Шильдкраут в своих работах говорит о практиках нанесения на своё тело каких-либо символов, изменения своего тела посредством любых доступных человеку модификаций как об акте выхода из позиции пассивного наблюдателя телесного субъекта и о желании самому вплетать нужные нарративы в своё собственное тело.

«Как-то раз у меня в отделении повесился наркозависимый человек, и я в хлам разругалась с главным врачем больницы, сходила и набила у мастера по маникюру (курсы по тату она проходила, сертификат был)»

«Решила оставить на себе след моего кота Платона)»

В своём исследовании мне удалось не только осветить случаи людей, пожелавших поделиться трогательными историями, запечатлевшимися в их теле, но и системно рассмотреть, как те или иные формы памяти могут проникать в наше тело, как мы можем их осмыслить и как можно в принципе с ними работать. Обратившись к разным философам и исследованиям, оставившим много трудов на тему памяти, я осталась в глубоком убеждении, что тема осмысления человеческой телесности и рассмотрения его как живого архива была и не перестаёт быть актуальной. Охваченные истории иллюстрируют разные способы взаимодействия с телом как с уникальным архивом.