Признаки колониального дискурса в постоянной экспозиции Государственного музея искусств народов Востока

Одной из значимых институций, формирующих представление о Востоке у россиян, является Государственный музей искусств народов Востока, расположенный в Москве.
Актуальность данного исследования обусловлена глобальным трендом на переоценку музеев как носителей наследия колониализма и империализма, что нашло отражение в активных дебатах и практических инициативах по всему миру.В России, где музейное дело имеет сложную двойственную историю, связанную как с наследием Российской империи, так и с идеологическими конструкциями советского периода, анализ Музея Востока приобретает особую значимость. Этот музей, основанный в 1918 году, является прямым наследником традиций имперских собирательств и одновременно продуктом новой власти, которая стремилась переосмыслить свои отношения с многонациональным «востоком» страны и с миром в целом. Россия исторически может рассматриваться как колониальная империя, сравнимая по своим характеристикам с британской или французской, а советская система также осуществляла политику контроля и интеграции национальных республик, что аналогично имперским практикам.В исследовании будет задействована только постоянная экспозиция Музея по адресу Никитский бульвар, 12А.Исследование построено вокруг четырех элементов колониального дискурса, которые были выявлены в ходе анализа постоянной экспозиции Музея Востока. Во-первых, это структурная организация: нехронологическое, тематическое построение, которое создает статичное и «вечное» представление о культурах Востока. Во-вторых, это выраженное доминирование религиозных и этнографических артефактов над светскими. Это сводит сложные цивилизации к их религиозному или примитивному компоненту. В-третьих, это Примитивизация культуры, представленная романтизирующими и стереотипными нарративами, особенно в отношении коренных народов Севера и в кабинете Рериха, которые воспроизводят стереотипы ориентальной эстетики. В-четвертых, это идеологические нарративы, заключающаяся в конкретном представлении о народах Востока в советский период, что создает искусственную границу между «традиционным» и «современным» (более европейским).

Основным источником для выявления сути колониального дискурса стала книга Эдварда Саида «Ориентализм», которая обличает, как Запад конструировал образ Востока как экзотического, загадочного и подчинённого «Другого», используя его для утверждения собственной культурной и политической гегемонии. Хотя теория Саида изначально была направлена на критику западного дискурса, её методологические принципы могут быть применены и к анализу российского контекста. Также в исследовании затронута теория внутренней колонизации Александра Эткинда (внесен в реестр иноагентов на сайте Минюста РФ), освещающая механизмы «ориентализации» Советского Востока, Дальневосточных территорий и Крайнего Севера. Кроме того, осмысляются источники, документирующие историю самого музея, а также академические статьи по музеологии и востоковедению.

Теория ориентализма, предложенная Эдвардом Саидом в одноимённой работе 1978 года, стала ключевой для понимания механизмов конструирования образа Востока в западной науке, искусстве и общественном сознании. Сам «ориентализм» в работе многогранен. «В широком понимании это — это стиль мышления, основанный на онтологическом и эпистемологическом различии между „Востоком“ (the Orient) и (в большинстве случаев) „Западом“ (the
Occident)» — утверждает Саид [12, c. 20].Концепция Саида создает социальную конструкцию Востока для
оправдания колониальной экспансии европейских держав. Во многом этот
конструкт создавался и поддерживался академическими исследованиями, из
за чего Саид обвиняет европейское, а позже и американское востоковедение в 
служении политике и поддержке стереотипов о восточных народах. Ориентализм — не просто «ложь» или «миф», он не был создан одномоментно кем-то определенным, в то же время он не случайное безосновательное заявление, а целенаправленный труд по конструированию образа [12, c. 40].Ориентализм создает и поддерживает эффект экзотики и видения Востока сквозь призму философского концепта «Другого». Причем этот «Другой» оказывается не просто вторичным, но и враждебным, и это подчеркивается тем, как Саид ситуативно приравнивает к «Востоку» Россию, делая отсылку на ее затяжное политическое противостояние с США [12, c. 58].
При этом образ «Востока» или «Ориента» используется европейскими державами для поиска собственной идентичности на контрасте с «Другим» Востоком.

Из-за насаждения стереотипов и эссенциалистского подхода к репрезентации Востока исследователи делают упор на классическое наследие, демонстрируя восточные культуры как традиционалистские, в некотором роде сохраняющие архаичные черты, делая образ статичным [8, c. 28]. Такой подход игнорирует недавнее прошлое и современность, не давая рассмотреть Восток как развивающуюся систему. Еще один аспект рассмотрения динамики истории востока — разочарование его современным состоянием на контрасте с романтизацией его прошлого. Национальные особенности восточных народов упрощаются, утрируются, игнорируются под стереотипами.Кроме того, ориентализм в книге Саида предстает «западным стилем доминирования» [12, c. 21] и символом гегемонии. Ориентализм лишает восточные народы права высказываться за себя [c. 22], что приводит к импликации подчиненной роли восточных народов.Многие исследователи критиковали Саида за обличающий тон его
исследования [8, c. 27] необъективность и идеологичность. Тем не менее, его книга приобрела резонанс, так как вошла в течение необходимой философской рефлексии постколониального движения. Отчасти его труд продолжает идеи философа Франца Фанона, которого Саид многократно цитирует в своей работе.Алима Бисенова указывает, что теория Саида в основном ориентирована на Ближний Восток, что невольно предопределено его происхождением и научной деятельностью [2]. Помимо этого, в тексте имплицитно подразумевается некий «правильный» способ репрезентации Востока, однако с этим утверждением Саида тяжело объективно согласиться.Применимость теории Саида со стороны России является поводом для дискуссий из-за укрепившегося восприятия двойственной самоидентиаикации страны: как в составе Европы, так и в составе Азии [4, c. 21]. Сам Эдвард Саид не дает определенного указания, то воспринимая Россию и СССР то как «враждебный Восток», то приводя Льва Толстого как пример ориентализма в литературе.

Центральным элементом, на котором строится колониальный дискурс в постоянной экспозиции Государственного музея Востока, является его структурная организация. Экспозиция разбита на 12 разделов по географическому признаку. Нехронологическое построение экспозиции — один из ее главных недостатков, так как с точки зрения постколониального анализа это мощным инструмент создания «замороженного», архаичного образа, лишенного развития. Размещая, например, в зале Китайского искусства вместе архаичные статуэтки с ремесленными произведениями XIX века, создается общее эстетическое впечатление, при котором, тем не менее, игнорируется историческая составляющая, социальные и политические процессы. Так, представлен традиционный фарфор, шелк и каллиграфия, но полностью отсутствуют упоминания о современных технологических достижениях Китая.Это напрямую связано с концепцией «спасательной парадигмы», предложенной антропологом Джеймсом Кларком [14]. Согласно этой парадигме, западные исследователи и коллекционеры действовали из убеждения, что традиционные культуры «другого» находятся на пути к исчезновению под натиском модернизации и колониализма. Задача исследователей состояла в том, чтобы «спасти» и «сохранить» самые яркие символы этих культур, поместив их в безопасное хранилище — музей.

Еще одним мощным инструментом воспроизводства колониального дискурса в Государственном музее Востока является его типологическая непропорциональность, а именно преобладание религиозных артефактов над светскими.В зале искусства Индии тяжело разобраться без знаний индийской мифологии, так как в коротких экспликациях нет пояснений роли божеств с причудливыми именами. За счет этого возникает отстраненность, некоторый барьер, возносящий индийскую культуру в область «Другого». Кроме того, в залах второго этажа происходит смещение индуизма и буддизма, что создает ошибочное представление о схожести этих религий. Размещая рядом залы Индии (где преобладает индуизм) и Средней Азии (где преобладает буддизм) за счет схожей техники создания статуэток и других экспонатов, неподготовленный зритель может не распознать, что перед ним предметы двух разных культов. Концептуально, возможно, такое размещение залов является довольно удачным решением для демонстрации взаимной интеграции двух географически близких, но разных по духу культур. Но на практике это провоцирует упрощенный взгляд на восточные верования.Представляя другие культуры преимущественно через призму их верований, музей подчеркивает их фундаментальное отличие, делая религию центральным и самым заметным элементом «восточной» идентичности. Это создает образ «мистического Востока», доступного лишь избранным — экспертам-ориенталистам, которые могут «расшифровать» его загадочные символы и догматы. Кроме того, мистификация этих религий и отсутствие должной образовательной составляющей усиливает в обывательском сознании контраст между Христианством (как доминирующей западной религией) и восточными религиозными системами, что лишь провоцирует контраст между «Своим» и «Чужим».В то же время музей делает невидимыми и, следовательно, менее значимыми другие аспекты жизни — быт, искусство, науку, политику, повседневную жизнь людей. Религия становится определяющей в создании канона восточной культуры. Это напрямую связано с классическим ориенталистским образом «восточного» как «мистического» и «неупорядоченного», что по Эдварду Саиду, является одной из основ системы «Ориентализма».