Тревога в живописи Михаэля Борреманса

1. Концепция
2. Нарушение логики действия
3. Изоляция фигуры и её деконструкция
4. Остановка времени и неопределённость события
5. Визуальная искусственность и сценичность
6. Заключение

Михаэль Борреманс — это современный бельгийский художник, в основе визуального языка которого лежит предельная академичность и реалистичность. Его живопись нельзя назвать ни импрессионистической, ни экспрессионистической, но она не относится и к гипперреализму. Напротив, в основе его стиля лежат именно барочные и ренессансные техники, а вдохновителями для него служат мастера XVIII–XIX веков: Франциско Гойа, Диего Веласкес, Густав Курбе. При этом его картины никак нельзя назвать классическими, потому что они систематически нарушают привычные принципы визуальной логики изображения, в них постоянно присутствует ощущение сдвига, ложности и иллюзорности изображаемого. В классической традиции фигуративной живописи изображение, как правило, предполагает либо узнаваемость сюжета, либо его подчинённость эстетическому созерцанию. В случае Борреманса эти механизмы оказываются нарушенными: сцена сохраняет внешнюю правдоподобность, но утрачивает внутреннюю функциональную связность. Из-за этого зритель оказывается в положении постоянной интерпретационной нестабильности: изображение требует прочтения, но одновременно сопротивляется ему, не предлагая устойчивого сюжетного или символического ключа.

Целью данного исследования является интерпретация живописи Михаэля Борреманса через анализ визуальных и композиционных приёмов, формирующих ощущение тревоги и неопределённости внутри изображения. В работе рассматривается, каким образом через организацию композиции, пространственных отношений, светового решения, телесных жестов, изображения героев картин и взаимодействия фигур формируется ощущение отчуждённости, искусственности и нестабильности изображаемой сцены.

Гипотезой же стала мысль о том, что тревога в живописи Михаэля Борреманса возникает как результат системного разрыва между внешней реалистичностью изображения и внутренней невозможностью его прочтения: изображённая сцена сохраняет видимость повседневности, но утрачивает причинно-следственную, пространственную и социальную связность.

Выбор темы обусловлен интересом к способам формирования эмоционального эффекта в современной фигуративной живописи. Работы Михаэля Борреманса представляют особый интерес, поскольку при внешней академической манере изображения они вызывают устойчивое ощущение тревоги и при предельной реалистичности и выверенности изображаемого они воспроизводят ложное. Это делает его живопись продуктивным материалом для анализа механизмов, с помощью которых в изображении конструируется эмоциональное состояние без использования прямого нарратива или экспрессивных средств.

Исследование состоит из 4 смысловых разделов, изучающих как устроено изображение и из чего складывается эффект тревоги. Аналитическая рубрикация по визуальным механизмам позволит совершить целостный разбор системы изображения и расширить возможности интерпретации живописи Михаэля Борреманса.

В качестве текстовых источников исследования выступают интервью самого художника, а также критические статьи исследователей искусства и современной живописи. На основе анализа этих источников становится понятно, что именно автор закладывал в основу произведения, они позволяют более точно определить нарратив изображаемого. В качестве визуального материала для исследования были отобраны картины автора из разных периодов, которые отвечают категориям тревоги, ужаса, страха.

Нарушение логики действия в живописи Михаэля Борреманса может проявляться по-разному. В ряде работ художник изображает сцены, напрямую противоречащие логике и естественному человеческому поведению, например, персонажи помещают части тела себе в рот, совершают странные манипуляции с лицом и глазами. Художник намеренно сохраняет внешнюю нейтральность и сдержанность сцены: персонажи не демонстрируют эмоциональной реакции, композиция остаётся статичной, а живописная манера — академически точной. Сочетание визуальной достоверности и внутренней абсурдности создаёт ощущение тревоги. Зритель сталкивается с ситуацией, в которой привычные механизмы интерпретации перестают работать: изображение выглядит реалистичным, но сама логика происходящего оказывается нарушенной.

В других работах Михаэль Борреманс обращается к открыто-жутким, тревожным и жестоким сюжетам. Так, в его серии «Огонь от солнца» дети, окрашенные в красный цвет, намекающий на кровь, играют и взаимодействуют друг с другом и с некими непонятными субстанциями, напоминающими части тел. Детское, ассоциирующееся с невинностью и чистотой, отсылающее к херувимам и ангелам, совмещается с жестокостью, что перечеркивает привычную логику восприятия. Эти сюжеты намекают на человеческие слабости и порочность человеческой натуры. Детские образы используются Борремансем, чтобы перевести насилие из категории исключения, и показать, что оно является укоренённой частью современного общества и человеческой природы с самого рождения.

Взаимодействие с объектами в картинах Борреманса нарушают классические правила построения живописи. Когда герои картин Михаэля держат предметы, взаимодействуют с ними, принимают определённые позы или совершают жесты, все их действия оказываются лишёнными функциональной завершённости и причинно-следственной ясности. Фигуры выглядят так, будто находятся в процессе выполнения неизвестного ритуала, механического действия или незавершённой процедуры, смысл которой остаётся недоступным зрителю.

Важную роль в создании эффекта остранения, лежащего в основе визуального языка художника, играет и характер движения фигур. Персонажи Борреманса редко находятся в состоянии естественной динамики даже при совершении повседневных действий: их движения выглядят замедленными, застывшими или искусственно прерванными. Художник фиксирует не кульминацию действия и не его завершение, а промежуточное состояние, в котором жест теряет временную направленность. Из-за этого сцена начинает восприниматься как момент, существующий вне привычной логики и развития события.

Подобное нарушение функциональности и контекста действия, когда зритель не понимает, зачем герои совершают то или иное действие, создаёт ощущение тревоги и дезориентации. Человек интуитивно стремится распознать структуру происходящего, определить причинно-следственные связи и реконструировать сюжет, однако живопись Борреманса систематически сопротивляется этой интерпретации. Тревога возникает именно в точке разрыва между узнаваемостью изображения и невозможностью его окончательного прочтения.

Одним из важнейших элементов тревожной атмосферы в живописи Борреманса становится особый способ изображения человеческой фигуры. Человек помещается отдельной фигурой на картине, и изоляция усиливается за счёт композиционного построения. Фигуры часто помещаются в центр пустого или слабо детализированного пространства, которое не столько создаёт среду, сколько подчёркивает их отделённость и неподвижность. Отсутствие бытового контекста, минимальное количество предметов и нейтральные фоны лишают персонажей социальной и пространственной опоры. В результате фигура начинает восприниматься не как участник события, а как объект научного наблюдения или изучения.

Даже в сценах, где присутствует несколько фигур, между ними отсутствует ощущение взаимодействия, коммуникации или психологической связи. Герои Борреманса редко смотрят друг на друга или вступают в очевидный контакт; чаще всего они существуют как автономные объекты внутри замкнутого и искусственного пространства.

Важную роль в создании эффекта отчуждения играет и способ изображения лица персонажей. Художник часто располагает фигуры спиной к зрителю, отворачивает их лицо. В результате зритель оказывается лишён возможности установить эмоциональный контакт с изображённым человеком. В классической фигуративной живописи лицо является одним из главных носителей психологической информации: через взгляд, мимику и направление головы зритель получает доступ к внутреннему состоянию персонажа. У Борреманса этот механизм систематически блокируется. Отсутствие прямого взгляда и скрытость лица не позволяют «прочитать» фигуру привычным способом, из-за чего персонаж начинает восприниматься как замкнутый и недоступный объект.

Дополнительным приёмом деконструкции фигуры становится нарушение телесной целостности персонажей. Во многих работах художник изображает фигуры без ног или намеренно скрывает нижнюю часть тела в текстурах других предметов, как, например, в картине «Четыре феи», из-за чего персонажи перестают восприниматься как полноценные люди. Вместо этого они начинают напоминать объекты, манекены или экспонаты. Возникает ощущение, будто фигура выставлена перед зрителем как модель, образец или анатомический объект. Лишённые ног или устойчивой опоры персонажи выглядят неспособными к движению и самостоятельному действию. Их тела словно существуют вне естественных физических законов, что усиливает ощущение искусственности и тревожной нереальности происходящего, его фигуры находятся в ловушке всепроникающего чувства безысходности

Одежда в работах Михаэля Борреманса нарушает ощущение временной, социальной и функциональной определённости. Часто персонажи, и так изолированные от взгляда зрителя расположением спиной, изображаются в вещах, надетых неправильным образом. Подобное нарушение привычного порядка кажется незначительным, однако именно такие едва заметные смещения становятся источником тревоги в живописи Борреманса. Зритель сталкивается с изображением, которое выглядит почти нормальным, но содержит трудноуловимую ошибку.

Художник не раз подчёркивал, что он не пишет портреты. Портретность предполагает написание конкретного человека с его индивидуальными чертами и характеристиками. В живописи Борреманса же все фигуры — это лишь условные существа. Их кожа часто удивительно влажная или блестящая, как фарфор, что еще раз сближает с неживыми декоративными фигурками. Этот эффект служит цели напомнить зрителю, что это лишь воспроизведенные изображения, а не реальные люди, и что зритель не можете по-настоящему узнать их внутренние мысли.

Более того, в этом контексте живопись Борреманса затрагивает один из ключевых вопросов современного искусства — вопрос о природе самого изображения. Является ли живопись отражением реальности или она создаёт собственный автономный, искусственный мир со своими законами? У Борреманса картина никогда не воспринимается как «окно» в действительность. Напротив, она постоянно демонстрирует свою сконструированность, театральность и условность, превращая изображение не в копию мира, а в самостоятельную и замкнутую визуальную реальность.

Другим частым приёмом в живописи художника становится изображение человеческой фигуры в горизонтальном положении, что создаёт у зрителя одновременно ощущение смятения и тревоги. Художник намеренно оставляет неопределённым состояние персонажа: невозможно понять, жив человек или мёртв, находится ли он в состоянии сна, отдыха, болезни или насилия. Персонажи лежат неподвижно, однако сцена не содержит достаточного количества информации для объяснения происходящего. Лишь названиями картин художник намекает, что происходит с героем и в каком состоянии он находится. Например, картина, имеющая название «Тела», отсылает к биологичности и смертности человека, про живого человека не принято как о теле. Картина «Спящая», наоборот, убеждает зрителя, что героиня картины лишь погрузилась в грезы, однако её голова изображается отдельно от тела и в её существование сложно поверить. Отсутствие контекста, эмоциональной реакции и очевидного нарратива лишает зрителя возможности определить смысл увиденного. Кроме того, горизонтальное положение тела делает фигуру ещё более объектной и пассивной, а сдержанный реалистический стиль Борреманса усиливает ощущение скрытой угрозы

Говоря об искусственности своих картин, Борреманс отмечал: «Всё всегда постановочное. В живописи я обнаружил, что чем больше я себя ограничиваю, тем больше выразительности получаю. Поэтому все мои фигуры находятся в неопределённом пространстве, без какой-либо информации, что привлекает гораздо больше внимания к самому объекту». [1]

Его картины напоминают театральные постановки, павильонные съёмки или тщательно сконструированные модели. Так, в картине «Ангел» художник не пытается мимикрировать под естественность, он открыто изображает края студийного фона и тем самым показывает, что это постановочная сцена, причем в нескольких смыслах — от позы героини картины до её окружения. Особенно актуален разговор о нереалистичности действительности в контексте живописи Михаэля, потому что свои картины он никогда не пишет с натуры и перед тем, как приступить к живописи, сначала делает фотографию. Так живая действительность переживает два этапа конструирования, нарушения и копирования: сначала посредством фотографии, затем посредством перенесения сюжета на полотно

Театральность в работах Борреманса неоспорима. Многие его картины напоминают сцены из пьесы или ритуала, запечатленные в центре какого-то таинственного представления. В его серии «Черная плесень» изображены фигуры в монохромных костюмах с закрытыми лицами, участвующие в неизвестных церемониях или экспериментах. Эти фигуры в капюшонах одновременно вызывают ассоциации с Ку-клукс-кланом, узниками Абу-Грейба и средневековыми монахами. Борреманс играет с этими отсылками, чтобы создать дискомфорт, который выходит за рамки времени и говорит о неизменности обрядов, насилия и человеческой абсурдности. В то же время костюм символизирует человека, который одновременно присутствует и, наоборот, антитетически отсутствует.

Работы из серии «Трикленд» особенно ярко демонстрируют характерную для Борреманса искусственность изображаемого пространства. Хотя на первый взгляд может показаться, что это фабрики игрушек или пейзажи, напоминающие модели поездов, быстро становится ясно, что эти конструкции на самом деле намекают на альтернативную реальность, где всё устроено обратным образом.

Наконец, в контексте искусственности изображения следует ещё раз обратить внимание на одежду, в которую облачает своих героев Борреманс. Они облачены в исторические костюмы и тем самым превращаются в актеров театра, отказывающихся показать свою истинную натуру и характер. Этих персонажей невозможно представить в жизни в этих сложных платьях, униформах и нарядах, отсылающих то к средневековым одеждам, то к моде 1940-х годов, то к костюмам из научно-фантастического фильма XX века про космос.

Изображение Борреманса часто заставляет зрителя гадать и тем самым держит его в напряжении. На картине «Спектакль» изображена лишь коробка. Размер этой коробки неясен, поскольку сравнивать её с чем-либо не с чем. Её контекст также неясен, она стоит в пустой комнате со стенами цвета шпаклёвки, а её поверхности отражаются в отполированном до блеска полу. Это само по себе придаёт сцене странную призрачность, атмосферу, усиливаемую тем необычным фактом, что коробка скрыта под тканью. Картина заставляет ждать, словно есть хоть малейший шанс увидеть, что произойдет дальше, что фокусник сорвет ткань с коробки и станет понятно, что было спрятано под ней. Это ощущение подвешенности, оторванности от реального контекста заставляет мысль блуждать, вызывает ощущение напряжения и тревоги от неопределённости

В контексте остановки времени особенно важно, что объект всегда изображён в статичном, изолированном состоянии. Он не движется, не взаимодействует со средой и не участвует в действии. Ракеты и конусы у Борреманса помещаются в картины по центру, вокруг них остаётся много пустого места, в которых угадываются лишённые следа жизни интерьеры, внутри работ полностью отсутствует динамика. Композиция производит впечатление момента перед событием, однако само событие никогда не наступает. Возникает ощущение бесконечной паузы, в которой время как будто застыло.

Картины Борроманса наполнены бездвижной, магнетической, почти медиативной тишиной. Даже композиция строится так, чтобы взгляд зрителя был неподвижен, не блуждал, а останавливался в центре композиции. Однако всегда остаётся ощущение, что действие уже произошло, а зритель опоздал на него посмотреть. Это особенно заметно в картине «Девушки на танцполе». Борреманс изображает вместо девушек лишь их снятые одежды, вещи продолжают отражать присутствие человека, но это присутствие уже не подтверждено телесно, оно существует как инерция.

Более того, в живописи Борреманса действие почти всегда оказывается неопределённым. Почему вокруг персонажей летают мухи? Что герои держат во рту? В каком контексте разворачивается сцена — научного эксперимента, медицинского осмотра или чего-то иного? Ответы на все эти вопросы ускользают у зрителя. Действие остаётся недоступным для смысловой интерпретации. Эта недоступность интерпретации не является недоработкой изображения, а наоборот — принципом его построения.

В обеих картинах, «Одна» и «По одному за раз», фигуры Борреманса тоже заняты непостижимым действием. Женщина поднимает руки, как будто собирается печатать, но никакой печатной машинки нет. Двое мужчин рассматривают кучу белого… белого чего именно? В его картинах руки героев застывают в процессе действия, указывают, касаются, пишут, выбирают, но точная природа каждой операции не раскрывается. И огромная поглощенность этих фигур своим действием придает картинам противоречивые настроения — то мрачно-комические, то тревожные.

Таким образом, в каждой из своих картин Борреманс словно играет в кошки-мышки. Зритель вовлекается в кажущийся сюжет, зачарованный мастерской живописью Михаэля, но позднее понимает, что изображаемое никуда не приведет и не даст разгадки. Художник мастерски точно передает реальность, но эта реальность оказывается ненастоящей, а сконструированной, обретает мерцание смыслов и сдвинутость. В этих картинах есть что-то одновременно соблазнительное и отчуждающее. Эти картины наполняются фрагментарным ощущением места, обрывочным смыслом повествования. В эпоху, когда мир становится все более абстрактным, Борреманс представляет свои картины как доказательство того, что эта особая форма живописного выражения сохраняет свою актуальность.

Его работы отражают сложность человеческого опыта — смешение красоты и страха, ясности и замешательства, покоя и беспокойства. Преимущественно его картины действительно наполнены тревогой: ощущение вызывается тем, что человек не может добраться до смысла и контекста, тем, что пустые сконструированные пространства кажутся слишком неподвижными, что сейчас случится что-то страшное. Нельзя не отметить, что тревога может быть представлена и в сюжетной форме, ведь важную роль в творчестве Борреманса занимают темы, связанные с насилием, эти сцены изображаются отстранённо, люди остаются безэмоциональными, насилие выглядит как норма. Человек в его работах становится предметом и объективируется и это странное отношение вызывает непонимание. Весь окружающий мир представлен то ли как антиутопия без понятных правил, то ли как стерильный научный эксперимент — это та условная среда, в которой снимают фильмы ужасов, производящие на психику человека гнетущие и пугающие впечатление. Но в конечном итоге Борреманс приглашает нас смириться с неопределенностью, найти красоту в двусмысленности и принять тот факт, что не всё можно или нужно объяснять. Именно эта сложность делает его искусство таким глубоко притягательным, оставляя зрителей одновременно очарованными и встревоженными.